Пн, 12 Апреля, 2021
Липецк: +18° $ 77.51 92.07

Александр Вагнер: "Молюсь за тех и за других"

Виктор Страхов | 17.05.2010

Мастерская скульптора больше всего напоминает стройплощадку. Цемент и стальная арматура, гипс и бетон, медь и бронза… Человек, которому всё это не очень близко, быть может, почувствует себя здесь существом инородным, лишним. Но это одно из немногих мест, где Александру Вагнеру по-настоящему комфортно. В двух других любимых местах – дома и на даче – ему тоже хорошо, но только здесь он полностью в своей стихии.

– В мастерской прекрасно думается и работается, – мягко объяснит Вагнер, наливая в чашки кофе и предлагая гостю кресло.

Сам он чуть позже устроится напротив, на диване. В комнате, выгороженной за «производственным цехом», тихо и уютно. Удобная мебель. Книги. Стеллаж с работами мастера, моделями. Некоторые уже воплощены в камне и металле. Другие, как проект памятника Победы в Липецке (хозяин показывает мне его на цветной иллюстрации), – ждут своей очереди.

Ещё один успех скульптора Александра Евгеньевича Вагнера. Давно уже мэтр, народный художник России, лауреат Российской Академии художеств и многолетний председатель правления Липецкой региональной организации Союза художников России, он, несмотря на многочисленные титулы и регалии, искренне радуется победе в конкурсе, собравшем 20 жёстко конкурирующих друг с другом безымянных работ. Напоминает, что почти за 34 года творческой деятельности в Липецке это лишь четвёртый его действительно большой проект.

– А вы не думали, что надо работать иначе? Так, как, скажем, российские барышни-графоманки, вообразившие себя писательницами и наводнившие книжные развалы лёгкими одноразовыми романами. Это и проще, и, как выяснилось, выгоднее.

– Может быть. Но я вырос в другое время. У меня другая школа, предполагавшая, что художник сродни философу. Поскольку тоже исследует мир и место человека в этом мире, но пытается выразить своё отношение к тому, что видит, не словами, а красками и формами.

– А это не отговорка? Если честно, можно ли на скульптуре делать деньги?

– Можно. Но можно остаться и в нищете. Если не искать компромиссов. И задаваться сложными вопросами, кем быть. Творцом или ремесленником? Приспособленцем или экспериментатором? Подражателем или пионером? Для одних сделка с совестью – норма. Для других – абсолютная аномалия. Счастливая случайность – сделать вещь и получить деньги. Это очень непросто. Думаю, что я мало был задействован в Липецке.

– Но рано или поздно ваши работы появлялись в городе.

– Они просто дождались своего времени. Те же «Трубачи», которые были установлены в 1987 году в Верхнем парке, родились ещё на втором курсе института. Это был 1972 или 1973 год. Иными словами, от идеи, от модели в гипсе, до её полноразмерного воплощения, а высота композиции составляет 360 сантиметров, прошло долгих 14 лет. Хотя судьба скульптуры складывалась вполне успешно. Она выставлялась на нескольких крупных выставках. Я получил за неё огромные для начала 70-х 800 премиальных рублей – это была немыслимая удача для студента. Но потом были годы ожидания, которые закончились, когда композицию увидел тогдашний градоначальник, называвшийся, правда, в полном соответствии с традициями эпохи, первым секретарём горкома КПСС, Владимир Николаевич Марков. Он оценил «Трубачей», и, поскольку приближался очередной юбилей революции, было решено воздвигнуть памятник. А спустя год, в 1988-м, «Трубачи» принесли мне диплом Академии художеств СССР.

– Насколько знаю, у некоторых зрителей монумент вызвал реакцию, мягко говоря, неоднозначную. Автора, то есть вас, подозревали даже в контрреволюционности, поскольку не увидели в памятнике жизнеутверждающего символа эпохи, не поняли классовой принадлежности музыкантов и, главное, «не услышали», что они исполняют – гимн или реквием.

– Трубачи родились, что называется, в подсознании, и делал я вовсе не символ эпохи, а скульптуру, которая подчас, кажется, просто навязывала мне свои решения, диктовала свои правила и условия. И кто эти музыканты – белые или красные – я не знал ни тогда, ни сейчас. Когда работал над монументом, об этом вовсе не думал, а думал о трагедии братоубийственной войны, где не может быть одной правды. Во мне тогда, будто натянутая струна, звенело мучительное стихотворение Максимилиана Волошина «Гражданская война». Помните его пронзительную финальную строфу:

«А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других».

Если хотите, я действительно чувствовал себя молящимся «за тех и за других».

– Как вы думаете, художниками рождаются или становятся?

– Художниками рождаются. Но одного этого мало. Надо работать. Только тогда талант удастся реализовать. Понять это мне, наверное, было чуть проще, чем другим, потому что была семья, в которой я вырос. Была бабушка, с которой прочитал первые книжки, начал изучать иностранные языки и постигать секреты ваяния «шедевров» из пластилина. Был дядя, главный архитектор города и большой поклонник искусства. Сыграл свою роль отец – живописец и график. Он прекрасно знал историю, и для меня античная мифология уже в детстве была таким же увлекательным чтением, как и сказки. Очень важной была сама атмосфера семьи – серьёзная музыка, серьёзная литература, прекрасная библиотека… Мне многое дало всё это, потому что информационный и интеллектуальный потенциал, обретённый в детстве и школе, позволял безболезненно пропускать лекции даже в Суриковском институте.

– Вы носите весьма известную в мире искусства фамилию…

– Тем не менее легенд о родстве с великим немецким композитором в семье никогда не было. Мой интерес к генеалогии однажды попыталась подогреть Людмила Викторовна Марц, заведующая отделом скульптуры Третьяковской галереи, рассказывавшая, что двоюродный брат Рихарда Вагнера переселился в Прибалтику. Однако безуспешно. О своих предках по отцу я знаю то, что основатель фамилии появился в России гораздо раньше, в Екатерининские времена. Он был механиком, и эта профессия в какой-то мере стала наследственной. Во всяком случае, мой дед Александр Фёдорович был инженером-химиком, а его отец, мой прадед, – начальником железнодорожного узла. Этим мои познания родословной, собственно, и исчерпываются. Вот если бы я был Роденом, может, и занялся бы составлением собственного генеалогического древа. Но поскольку с композитором Вагнером у нас разное поле деятельности, мне достаточно того, что в школе приятели для разнообразия звали меня то Вагнером, то Бетховеном, то Моцартом. Ну а если серьёзно, отцу в молодости нелегко было жить с немецкой фамилией, мне – никогда.

– 60 – для художника не возраст. Однако за плечами уже целая творческая жизнь. Как она складывалась? Каким жанрам и формам отдаёте предпочтение?

– Над писателями, художниками, музыкантами возраст действительно не властен – слава Богу, не танцор. Ну а складывалось, увы, по-разному. Ветер не всегда дул в паруса. Но не считаю это страшным. Для таких случаев я даже вывел специальную формулу, которую бы сформулировал приблизительно так: чем хуже, тем лучше.

– Что-то подобное, кажется, говорил и Мао Цзэдун.

– Это приятно. Стало быть, я не одинок. Правда, не знаю, что имел в виду Мао Цзэдун, а для меня смысл парадокса в том, что, ощутив барьеры, я перестаю расслабляться, возрастает способность к сопротивлению, борьбе. Пример – памятник первостроителям Липецка, установленный недавно на площади Плеханова. Он простоял у меня в мастерской лет одиннадцать. Он был наполовину готов, он был востребован – все соглашались: памятники формируют городскую среду. Но долгое время, чтобы доделать его, не было средств. Потом с местом стало сложно. Монумент привязывался к разным точкам города, несколько лет плавал, пока, наконец, не прописался на площади Плеханова. И это было абсолютным попаданием, с чем согласились и мои московские коллеги.

– И все 11 лет вы боролись за памятник и переживали творческий кризис?

– Для меня это слишком большая роскошь. Конечно, чувствовал себя не лучшим образом, но не до такой степени, чтобы не мог работать. Были заказы, были скульптуры и в Становом, и в Добринке, и в Измалково. Две – в бетоне. Памятник Горькому в Добринке – в меди. Были и другие работы. Телеграф, вокзал, Сбербанк, памятник Петру, для которого я делал барельефы. И это были честные работы. Я за них отвечаю, как и за всё, что делал. Разумеется, пробовал себя практически во всех жанрах. Делал медали, освоил станковые размеры.

– Какие свои работы вы считаете наиболее удачными?

– Любимым жанром для меня всегда оставалась монументальная скульптура. Ну а отсюда и предпочтения. Кроме упомянутых уже «Трубачей» и «Первостроителей», назвал бы памятник воину-освободителю у входа в парк Победы. Для меня было принципиально важно сделать солдата без оружия. Показать человека в его изначальном качестве, не столько воина, сколько созидателя. И мне приятно, что замысел оценили специалисты. Скульптура была отмечена серебряной медалью Российской академии художеств.

– Хоть в Библии и сказано: не сотвори себе кумира, люди всегда на кого-то равнялись. Чьё творчество было камертоном для вас?

– В своё время этот же вопрос мне адресовал профессор Юрий Дмитриевич Колпинский, удивительно тонкий ценитель и знаток искусства. Я ответил: англичанин Мур, поляки Куна и Дуниковский, итальянец Манцу, из наших – Цадкин, Матвеев, Древин… На что Колпинский ответил, что я, конечно, прав. Все они блестящие художники. Но лучше больше в этом никому не признаваться.

– Почему?

– Не стоило дразнить гусей. Советским людям полагалось любить советских скульпторов, верных принципам социалистического реализма. В крайнем случае предметами для подражания могли стать работы Микеланджело и Леонардо Да Винчи. Но для меня это были почти мифологические персонажи, титаны, которые столько всего понаворочали в жизни. Для меня был ближе круг художников, чьи выразительные средства, пусть и достаточно далёкие от канонов соцреализма, казались мне более адекватными современности.

– Вы пережили разные годы. В том числе и 70-80-е. Для кого-то это годы застоя. А какими они были для вас?

– Это самые счастливые годы моей жизни. Я был молод, я оказался в Москве в художественном институте имени Сурикова. У меня был удивительный круг общения, что я особенно отчётливо понимаю сейчас, когда ушли или уходят такие мастера, с которыми жизнь меня уже не сведёт никогда. Я учился у Льва Ефимовича Кербеля, он, кстати, автор памятника Ленину в Липецке на Соборной, и пошёл к нему потому, что у него собрались потрясающе талантливые ребята. По сравнению с двумя другими мастерскими для правильных студентов, которые курировали ректор и заведующий кафедрой, его мастерская было островом творческой свободы, местом дискуссий и экспериментов. Власти достаточно косо смотрели на студенческую вольницу, но до знаменитой «Бульдозерной выставки», когда авангардизм и нонконформизм из советского искусства попытались удалить с помощью дорожно-коммунальной техники, ещё было время. И мы работали, искали себя, до хрипоты спорили.

– Пока наконец не прозвучали бульдозерные аргументы?

– Но, несмотря ни на что, мне кажется, что это было как раз наиболее интересное время для искусства. Художественные погромы не устранили противоречий. Общество в массе своей сохранило неприятие косности, тупости. И, несмотря на парадные портреты, на идеологически выверенные залы, в которых главными экспонатами были мраморные бюсты вождя, официозные правильные полотна, на выставках обязательно появлялись и нестандартные вещи. Я, например, до сих пор отчётливо помню впечатление от вывешенной в столичном Манеже картины замечательного липецкого художника Александра Сорочкина. Натюрморт со стаканом водки нёс настолько мощный социальный подтекст о времени и обществе, что трудно было поверить, что комиссия не заметила этого, не увидела протеста против рутины, изобилия кумача, орденов. Это была жизнь без прикрас, такая, какая она есть. Но здесь не было подчёркнутой чернухи. Какие-то нравственные табу художники сохраняли. А вот когда стало всё разрешено, стало скучно.

– Наша история была и остаётся предметом яростных споров. Кому-то хотелось бы вычеркнуть из неё недостойные, по их мнению, страницы и имена. В том числе и не менее знаменитую, чем «Бульдозерная», выставку «Новая реальность», на которой тогдашний лидер СССР Предсовмина Никита Сергеевич Хрущёв воспользовался ненормативной лексикой, чтобы предельно популярно выразить собственное художественное кредо. Новые идеологи мечтают избавиться от Сталина, чья персона стала причиной недавних либеральных атак на московского мэра. Что думаете по этому поводу вы?

– У нас ужасная история, как, впрочем, и у большинства государств мира. И у меня нет готового ответа, как быть со Сталиным. Понимаю, что простить ему лагеря и миллионы погибших невозможно, но я понимаю и то, что многие ветераны с его именем шли в бой. Так что, какой бы она ни была, а знать свою историю необходимо. Да, надо помнить её трагические страницы, но и не уподобляться унтер-офицерской вдове, в чём мы преуспели в годы перестройки и едва не засекли себя до стойкого комплекса исторической неполноценности. Конечно, есть люди, которые хотели бы, чтобы чувство вины стало нашей национальной идеей. Но Россия не может позволить себе быть слабой. Она будет либо сильной, либо её не будет вообще.

– Это уже идеология…

– Да, идеология. Причём на самом элементарном уровне: есть Родина, есть мы, есть наше будущее, за которое мы в ответе. Я не говорю, что мы обязаны пребывать в состоянии мобилизации. Но мы должны быть крепким, стойким, сильным, сплочённым народом.

– А как же деньги – современный эквивалент всего и вся?

– Увы, новые ценности уже почти уничтожили культуру. Её как будто нет. Она ушла. Между тем человека делают именно культура и искусство. От того, что он читал, какую музыку слушал, какие картины, фильмы смотрел, зависит всё. Это оставляет след на всю жизнь, это формирует человека. Ну а кого могут сформировать дикости, которые целыми днями показывают по телевизору. Поющие, танцующие, осваивающие фигурное катание ряженые – вся эта квазикультурная тусовка на фоне новостной крови и грязи – такие же китч, пошлость, как и политинформация на скотном дворе.

– Может быть, возвратить остаточный принцип, по которому финансировалась культура в советские времена, когда на первом месте была тяжёлая промышленность, на втором – сельское хозяйство, а дальше полагалось быть филармонии и всему остальному?

– Я думаю, остаточный принцип всё-таки предпочтительнее нынешнего фискального беспредела, когда с региональной организации Союза художников требуют 1 миллион 37 тысяч рублей в год за аренду земли, или, чтобы понятнее было, приусадебного участка размером в 50 соток, которые занимают мастерские художников. Представьте, миллион за огород.

– По-моему, мы всё же увлеклись финансово-политическими проблемами. Если не возражаете, возвратимся к искусству и, в частности, к вечному вопросу, всегда волновавшему доморощенных ревнителей нравственности, – эротике в скульптуре и живописи.

– Часто она просто обязательна, потому что лишённые плоти и крови люди становятся искусственными, плоскими, скучными. Между тем восторг, восхищение, даже вожделение, помноженное на мастерство, часто и превращают банальное «ню», в котором упражняются даже начинающие художники, в величайшее произведение искусства. Так что к эротике я отношусь положительно.

– В жизни многих художников огромную роль сыграли женщины. А в вашей? Кто женщина для творца – муза, любовница, натурщица?

– В идеале – муза, любовница, натурщица, а ещё умница, к тому же интеллигентная, преданная, понимающая. Мне не 20 лет, и с женщинами я знаком давно и близко. Не могу о них сказать ничего плохого. Не был знаком с женщинами, которые бы оказались стервами, змеями или чем-нибудь в этом духе. Неприятные женщины меня, к счастью, обошли стороной, и я страшно благодарен им за это.

– А тем, кто не обошли?

– Им я благодарен ещё больше. И женщинам, которых любил и люблю. И женщинам, с которыми дружил и с которыми дружу до сих пор.

– И последний вопрос, Александр Евгеньевич. Понимаю, что для художника творчество – и работа, и образ жизни, и хобби. И всё же есть что-то ещё?

– Гитара. Авторская песня. Что-то написал сам. С удовольствием слушаю других. Пою Окуджаву и остальных бардов. И это, как и скульптура, тоже на всю жизнь.

Фото Николая Черкасова

Фото Николая Черкасова

Фото Николая Черкасова
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных