Чт, 02 Декабря, 2021
Липецк: -2° $ 72.60 82.26

В поисках слова

Елена Бредис | 22.12.2016

Как вы думаете, лет через десять мы сможем говорить на великом и могучем, то есть на родном русском языке? На том самом, при помощи которого изъяснялись Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский? Будем ли мы в состоянии пользоваться уникальным богатством нашего языка? То, что мы слышим сегодня вокруг себя, по радио и на телевидении, наводит на большие сомнения по поводу утвердительного ответа на эти вопросы. Да, мне могут возразить, что язык — это живой организм, который меняется вместе со временем. Вот только так ли уж хороши эти изменения? И как перемены в языке влияют на перемены в нас самих? Об этом мы поговорим с доктором филологических наук, профессором ЛГПУ Ольгой Шаталовой.

— Язык и наше мышление неразрывно связаны, и это отнюдь не теоретический вопрос. Даже начиная с самого низкого уровня — использования языка в бытовом общении. Вот изменилось время, и мы в разговоре на вопрос «А чем он зарабатывает?» можем запросто ответить: «Да он сдает квартиры» или «Да он дает деньги под проценты». Хотя изначально слово «зарабатывать» предполагало именно работу. Раньше мы такого человека назвали бы тунеядцем, ростовщиком, то есть выразили бы свое негативное отношение к тому, чем он занимается. Но изменилось время, изменился менталитет, и слово «зарабатывать» в данном контексте утратило свое значение. Мы стали употреб­лять его там, где его просто нельзя использовать. Таким образом, мы фактически признаем подобные виды деятельности нормой.

Время и сознание

— Но что можно сделать, если на самом деле меняются и время, и наше сознание?

— Язык — явление общественное. В обществе должны действовать какие-то центростремительные силы, противодействующие энтропии языка. В советское время пропагандировался литературный русский язык, то есть уже «обработанный». Причем к этой «обработке» допускались только специалисты, способные оценить и семантические, и коммуникативные, и этические аспекты языка. И ставилась цель, когда каждый носитель языка должен был владеть его литературной формой. Поэтому иные формы были недопустимы ни на телевидении, ни по радио. То есть государство задавало этот вектор и осуществляло контроль, чтобы нормы, образцы литературного языка не нарушались.

— С чем же, на ваш взгляд, связана нынешняя деградация языка?

— Элементы бескультурья, все больше проникающие в речь, связаны как раз с отсутствием социальной регламентации, социального контроля за нормами и правилами языка.

— Но раньше было просто стыдно неправильно говорить…

— Да, потому что это чувство стыда у людей формировалось. Даже молодой человек, приехавший из глухой деревни в столицу, старался первым делом научиться правильной литературной речи, чтобы быстрее влиться в социум. А сегодня с самых высоких «площадок» от политиков, чиновников, ученых мы можем услышать исковерканный русский язык с путаницей в падежах, в употреблении предлогов, в произношении числительных. А почему же тогда должно быть стыдно простому обывателю? Есть такой закон психологии: сознательно или бессознательно, но человек воспринимает речь публичного человека, особенно в СМИ, как эталон. И, естественно, воспроизводит ее. Поэтому выступающие должны осознавать свою ответственность.

— Недавно в одном сериале очень положительный герой говорит другому: «Ну, вы едьте!» И я вот думаю: неужели на площадке не было режиссера, который бы поправил его и заставил записать новый дубль?

— Я столкнулась с таким явлением: я много лет знала человека, который идеально правильно говорил. И вдруг обнаруживаю, что от былого литературного языка не осталось и следа. Но лингвистическое сознание поменяться не могло, значит, поменялось коммуникативное. Может, человек не хочет выглядеть «белой вороной» в своей среде, а может, просто полностью погрузился в эту среду и перестал себя контролировать. Языковое пространство нуждается в таком контроле, нуждается в периодической «чистке» и «обработке». А у нас сегодня нет «режиссера», который бы этим занимался.

Мерчендайзера вызывали?

— А как отражаются на нашем сознании многочисленные заимствования из английского языка?

— Если речь идет об обозначении рода деятельности, то автоматически престижность ее сразу же повышается. То ли потому, что слово новое и красивое, то ли потому, что значение его не вполне понятно. Возьмем чисто русское словосочетание «менеджер по продажам». Если говорить о НЛМК, то такая должность, наверное, сопоставима с министерской. Но у нас ведь точно так же будет называться человек, рекламирующий молочные продукты в магазине. Прикрываясь иностранным словом, мы не даем окружающим точной информации о себе, а зачастую попросту пускаем пыль в глаза. Из той же серии словечко «мерчендайзер», которое сразу же повышает ваш социальный статус в сравнении с «работником торгового зала». Но не только окружающие, человек сам себя перестает адекватно оценивать. Если он менеджер, то он должен чем-то или кем-то управлять, а у нас это слово сплошь и рядом ни о чем. Но зато человеку кажется, что если его должность так именуется, то он уже всего достиг. Теряется стимул не только к карьерному росту, но и ко всякому самосовершенствованию. Мы уходим от самокритики, от понимания своего места в обществе.

— А как влияют иностранные надписи и названия, которые буквально заполонили Липецк?

— Знаете, бывает очень смешно от этой смеси французского с нижегородским. Периодически в городе появляются рекламные плакаты с надписью: «Новая коллекция в секонд-хенд!» Слово «коллекция», хоть и заимствованное, но давно прижилось в русском языке. Мы знаем, что это результат какого-то творческого труда, что каждая коллекция предполагает некую уникальность. Как поношенные вещи можно назвать коллекцией? Они ведь не представляют собой исторической ценности. Ну, замените слово «коллекция» словами «новое поступление». Так ведь нет, нас пытаются заманить, словно это коллекция от Армани. А ведь секонд-хенд переводится как «вторые руки». Как же одежда из вторых рук может быть новой? По сути дела, магазин должен называться «обноски». Но кто же пойдет в магазин с таким названием? Опять же, неудобно сказать «я одеваюсь в комиссионке», а иностранное название сразу эту проблему решает.

— Вы говорите об этом со своими студентами?

— Обязательно! Иностранное слово становится «своим» в языке, когда все мы его однозначно толкуем, когда оно получает все признаки нашего языка и «усваивается» им. Я прошу студентов объяснить мне слово «он-лайн», и сразу же возникает ступор. Какая это часть речи? Какой член предложения? Как правило, слышу в ответ: «Но мы же все понимаем!» А как можно понимать, не умея объяснить? Я привожу им пример: допустим, прилетели инопланетяне, и вам, не имея под руками компьютера, надо объяснить, что такое «сайт», «файл», «браузер». Огромные проблемы возникают, ни у кого не получается.

— Но что делать, если появилась новая сфера деятельности и в ней возник свой язык?

— Беда в том, что компьютерщики и лингвисты живут порознь. Боюсь, что самый талантливый программист не способен создать четкую и правильную терминологию. Отсюда возникают эти дикие словосочетания типа «зайдите на страницу». Если я не знакома с компьютером, то как я должна это понимать? Положить на пол книгу, раскрыть ее и встать ногами? А «Активируйте окно»? Вот передо мной окно на улицу, я что должна с ним сделать? Проблема для русского языка тут заключается в том, что отдельные люди или даже целые поколения могут не понимать друг друга.

Человеческая душа

— А что происходит с душой человека, если его словарный запас уменьшается, истощается? Я имею в виду процессы, которые идут у нас сегодня.

— Есть замечательное русское слово «тоска». Если я даю точное определение своему эмоциональному состоянию, я начинаю искать его причины и пути преодоления, которых может быть множество: от выпить с другом до поехать на Гоа. То есть я понимаю, что со мной происходит, и начинаю действовать. А если определения в виде слова не найдено? Мне плохо, но я не понимаю, что со мною происходит. Значит, я не знаю, что делать. Это уже состояние полной беспомощности, от которого и до суицида недалеко. Это, знаете, как Татьяна Ларина долго мучилась от своей любви к Евгению Онегину, пока не пришла к озарению, но как оно прозвучало у гениального Пушкина! — «Неужто слово найдено?» А какое же определение она нашла? «Слов модных полный лексикон, уж не пародия ли он?» И вот это слово «пародия» сразу все для нее расставило по своим местам. И пусть через три года она Онегина любит, но она знает, кого любит — пародию на Чайльд-Гарольда.

Ольга ШАТАЛОВА:

- И вот это точно найденное слово помогает душе обрести покой. Обедненный словарный запас может помешать разрешить какие-то межличностные конфликты. Одно дело, когда человек способен четко сформулировать свои претензии, точно описать свое эмоциональное состояние, и совсем другое, когда просто слов для этого не хватает, и два человека в результате не могут друг друга понять. Им отчего-то плохо вместе, но не хватает словарного запаса, чтобы объяснить, что они чувствуют. Одно дело, сказать: «Мне с тобой скучно», и совсем другое — «Мне с тобой тоскливо». Ведь пути решения проблемы будут разными. И люди расстаются лишь потому, что так и не смогли дать правильное определение своему душевному состоянию.

Поэзия Пушкина — лучший образчик правильного русского языка. Фото Николая Черкасова

Поэзия Пушкина — лучший образчик правильного русского языка. Фото Николая Черкасова

Поэзия Пушкина — лучший образчик правильного русского языка. Фото Николая Черкасова
Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных