Сб, 23 Февраля, 2019
Липецк: -8° $ 65.51 74.33

«Не могу причислить к «чужим...»

15.02.2018

На кладбище Новодевичьего монастыря они похоронены рядом — два писателя Антон Чехов и наш земляк Александр Эртель. Но они и при жизни были близки друг другу, начиная хотя бы с того, что предок Антона Павловича происходил из крепостных крестьян Воронежской губернии, а дед Александра Ивановича, немец, попал в те же места как пленный в 1812 году.

С глубоким уважением

Они познакомились весной 1893 года на литературном обеде, устроенном издателем журнала «Русская мысль» В.М. Лавровым (кстати, уроженцем Ельца). И хотя их взгляды далеко не во всем совпадали, оба почувствовали взаимный интерес и симпатию. Буквально через несколько дней Эртель писал Чехову в Мелихово: «Представление о Вас, которое я уже имею, до известной степени совпало с тем представлением, которое получилось у меня при нашем личном знакомстве. К сожалению, так не всегда бывает, и когда бывает, нужно этим дорожить. Если у Вас найдется досуг и желание, напишите мне тоже Ваш адрес, по которому Вам можно выслать посылку, — хочу послать вам мою книгу «Гарденины», конечно, не с целью заставить вас читать ее, но как посильное свидетельство моего уважения к писателю и, хочу думать, как начало наших «человеческих» отношений». Чехов поблагодарил Эртеля «за хорошее письмо». «Расположение таких людей, как Вы, умею ценить и дорожу им. Вас я давно уже знаю и давно уважаю».

В 1891 году многие губернии России охватил страшный голод. Александр Иванович был одним из первых литераторов, взявшихся помогать голодающим крестьянам. Он организовал столовые в Воронежской губернии. Антон Павлович также участвовал в борьбе с голодом в Нижегородской губернии, а затем с той же целью выехал в Воронежскую, несмотря на обострение легочного процесса.

Безразличие к общественности

Переписка писателей продолжалась. Вот в августе 1894 года Эртель просит Чехова поговорить с издателем Сувориным насчет книг для Макарьевской библиотеки (в селе Макарьево Воронежского уезда он боролся с голодом и возглавлял попечительство). Антон Павлович с большим удовольствием выполнил просьбу. А чуть позднее выслал Эртелю свои сочинения. Еще раньше, в марте 1893 года, Эртель предупреждал Чехова: «Когда опять буду в Москве, то непременно побываю у Вас». Через неделю Чехов сообщает своему коллеге: «Гардениных» я уже читал, но книги у меня нет, и я буду ей очень рад». А в одном из посланий он восторженно отзывается о рассказе Эртеля «Духовидцы»: «…прочел Ваших «Духовидцев» — превосходная вещь. Вы великолепнейший пейзажист, замечу в скобках».

Писатели были друг с другом откровенны. Эртель признавался: «Вы знаете, я долго не знал, да и не ценил Вас, как писателя. Первое прочитал — «Степь», — но несоразмерное нагромождение описаний, — правда, в отдельности очень тонких, — меня утомило и не заинтересовало Вами. Затем, надо признаться, что Ваше безразличное отношение к «общественности» — не знаю, как точно выразиться, — тоже отшатывало от Вас. Глаза мне открыл Ваш малю-ю-сенький, случайно прочитанный очерк «Почтальон», кажется? Ну, с тех пор я кое-что знаю о глубине Вашего захвата, и ужасно рад, что многое,что я читал до сего дня, более и более подтверждает мое наблюдение. И в том числе «Палата № 6»…Вы мне напоминаете другого писателя, не русского, наиболее любимого мною из всех нынешних французов, Гюи де Мопассана. Это не значит, что Ваш талант не оригинален, — совсем не значит, но у Вас тот же глубокий и затаенно-грустный взгляд на жизнь и, может быть, такой же пессимизм в основе».

Чехов не обиделся на замечания о «Степи». Но его могло задеть упоминание о «безразличии к общественности». В другом письме Александр Иванович как бы расшифровывает свое отношение к Чехову: «У нас с Вами особого сближения не произошло, да и вряд ли оно возможно по существу наших характеров.., тем не менее не могу нас причислить к «чужим», хотя бы потому, что вполне ценю в Вас русского писателя».

По ту сторону вещей

Новый очный контакт случился в февральские дни 1897 года. После чего оживилась переписка. 7 марта Эртель — Чехову: «Тороплюсь набросать только несколько строк, чтобы известить, и поблагодарить, и сказать,что я искренно, на самом деле полюбил тебя за это время проживания нашего под одной нелепо-огромной крышей Б. Московской гостиницы. Отчего? Я и сам не мог бы ответить. Вероятно, оттого, что чувство мое к тебе подготовлялось давно уже тобою «писателем», что за твоими печатными строками давно уже чудилась мне и привлекала твоя «подлинная»душа, сочувственно волновал твой едкий и, вместе, меланхолический ум, в настроении которого мне чувствовалась и смелая, без теоретической запряжки, свобода и страдальческое отсутствие внутренней гармонии. Вот это последнее. Как оно хватает за сердце, если сам далек от того, чтобы благополучно сводить концы с концами, если думаешь, что они и не сводятся, а если сводятся, так не в Хамовниках (московский дом Л.Н. Толстого — В.Е.) и не у Владимира Соловьева, а где-то там, — «по ту сторону вещей» и не в предвиденном сочетании. Что сводятся, я верю — может быть, потому, что не прошел той школы, которую прошел ты, но эта вера «без подробностей», без формул, без догматов, в свою очередь достаточна лишь для того, чтобы вдвойне мучиться от здешней, земной «несводимости», и мистически задумываться, а по временам и ужасаться перед грядущим».

В марте того же года, вернувшись из больницы, Чехов сообщил об этом Эртелю: «Самочувствие у меня великолепное,ничего не болит, ничего не беспокоит внутри, но доктора запретили практику — и мне как будто скучно». В клинике Чехова навестил Лев Толстой. Антон Павлович поделился своими впечатлениями с Эртелем: «Толстой пишет книжку об искусстве… Мысль у него не новая; ее на разные лады повторяли все умные старики на все века... все старики склонны видать конец мира и говорили…, что нравственность пала…, что искусство измельчало, износилось, что люди ослабли и прочее, и прочее. Лев Николаевич в своей книжке хочет убедить, что в настоящее время искусство вступило в свой окончательный фазис, в тупой переулок, из которого нет ему выхода (вперед)».

Где не пахло бы Русью

Для лечения Чехов уезжал за границу. Накануне он сообщал Эртелю: «В конце июля, вероятно, уеду куда-нибудь на юг, хотя и не хочется ехать». Эртель отвечал: «Если, говоря о юге, ты разумеешь Крым, я вполне разделяю твое нерасположение к этому размалеванному подносу с проводниками и разными гулящими бабенками на заднем плане (иногда и на переднем). Но, Боже мой, с каким наслаждением я погостил бы на настоящем юге, — главное на таком, где бы и не пахло Русью. Ты не поверишь, до чего хочется отдохнуть от этой Руси, уйти от нее под настоящее солнце, настоящее небо, пожить хотя бы и с скверными, в своем роде, но настоящими людьми, а не с «мужиками»и не с персонажами «Дуэли»и «Чайки»… В словах Эртеля звучат разочарование в идеалах своей молодости, итог печальных наблюдений.

И еще один важный факт. Он связан с тем, что в 1902 году император Николай II был «чрезвычайно огорчен выбором Пешкова-Горького в почетные академики». Началась травля писателя. Эртеля это возмущает, что он не скрывает от Чехова. «Будь я на вашем месте, г.г. академики, я бы не замедлил расплеваться с академией после этого пассажа, — конечно, наивозможно шумнее, дабы подчеркнуть это новое проявление «ослиномании»в наших решительно спятивших сферах». Вскоре Чехов в знак протеста против дискриминации Горького отправил заявление об отказе от звания почетного академика.

Виктор Елисеев,

краевед, член Союза журналистов РФ, лауреат областной премии имени И.А. Бунина

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных