lpgzt.ru - Общество Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
18 сентября 2017г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Общество 

Политика, опрокинутая в прошлое

18.09.2017 "ЛГ:итоги недели".
// Общество

История давно уже стала ареной яростных политических баталий. С её помощью объединяют и разъединяют народы. Оспаривают результаты мировых войн и локальных конфликтов. Присно и вовеки веков поминают никогда не существовавшие племена и государства. Пытаются взыскать миллионы и миллиарды с «обидчиков» далёких пра-пращуров. Начинают новые войны. К счастью, гибридные. Ну а активными участниками таких войн становятся, казалось бы, вполне мирные историки. О том, почему всё это происходит, беседуют корреспондент «Итогов недели» и профессор Липецкого педагогического университета, доктор исторических наук Леонид Земцов


- Леонид Иосифович, почему вы выбрали историю? Насколько помню в советские времена, это был предмет достаточно узкий, ориентированный исключительно на борьбу классов. Ну а обо всём остальном в учебниках говорилось вскользь, между прочим. И предельно упрощённо. Или я не прав?


– Почему же не правы. О правде в истории всегда спорили. И будут спорить. Один очень известный современный учёный, и я, пожалуй, с ним солидарен, высказался по этому поводу так: «Многие, особенно не историки, наивно полагают, что существует некая реальность, которая дана нам объективно, в ощущениях, без посредства осмысляющего её мифа. Мы же должны считать, что любое историческое знание состоятельно не фактически, а только интерпретационно». Проще говоря, истины в последней инстанции в истории нет. Её нет даже в научном мире. А есть лишь версии, и есть более точная из них… Как и в политике… Версии Владимира Вольфовича, Геннадия Андреевича, Владимира Владимировича… И все они в условиях нашей либеральной демократии имеют право быть.



– А если эти версии иногда приобретают диаметрально противоположный, а подчас и причудливый смысл. И получается этакая история в жанре «фэнтези»…


– Что должно быть главным в трактовке событий? Анализ фактического материала. Ну а когда этого материала нет, а он чрезвычайно востребован? В таких случаях и рождаются мифы. Например, о том, что древние «укры» Чёрное море выкопали, пирамиды построили и даже свирепый Аттила был вовсе не Аттила, а гарный украинский хлопец Гатило. Может быть, и это шутки? Хотя исторические фантазии в какой-то мере и результат господствовавшей некогда идеологии. В течение 70 лет у нас едва ли не на все случаи жизни была одна единственно верная марксистско-ленинская теория и согласованная с ней историческая концепция. Отклониться от неё влево или вправо было невозможно. Когда же отклонения перестали возбраняться, свое­образной реакцией на многолетние запреты оказались популярные исторические выкрутасы в стиле математиков Фоменко и Носовского.



– Хорошо это или плохо?


– Повторю, что они имеют право быть. Ну а хорошо или плохо… На мой взгляд, хуже то, что на одном из уроков истории, а случилось это в 1956 году, учитель попросил нас: ну-ка, ребята, достаньте ручки, обмакните их в чернильницы и вычеркните «выдающийся деятель… Иосиф Виссарионович Сталин». И дело здесь не в выдающемся деятеле, а в том, что история с купюрами – это не полная, а значит, и неполноценная история.



– Насколько знаю, вы родились на Дальнем Востоке. Это обстоятельство сказалось на восприятии страны, осознании её масштабов и предназначения?


– Конечно. Наиболее характерный пример – Курильские острова. Для кого-то это абстрактные территории, известные только потому, что из-за них все послевоенные годы с нами пикируются японцы. Многие даже полагают, что дружеские отношения со Страной восходящего солнца дороже нескольких клочков суши, что разумнее и полезнее было бы пожертвовать ими ради сотрудничества с одной из ведущих технологических держав планеты. Но для меня-то это не абстрактные земли. На войне с Японией 15 августа 1945 года погиб мой отец. А по­этому, когда я слышу даже гипотетические рассуждения о разменах, в моей душе всё переворачивается. И это, что называется, обычная человеческая реакция. Что же касается оценки учёного, начать разговор о Курильской гряде – на мой взгляд, всё равно что открыть ящик Пандоры. Вслед за Курилами разгорятся дискуссии о Калининградской области и ещё Бог знает о чём.



– Распад СССР Путин назвал крупнейшей геополитической катастрофой. А как его оценила история? И как ещё, возможно, оценит? Чем это событие стало для вас?


– Если помните, одним из первых на изменение мирового политического климата и архитектуры отреагировал американский философ Фрэнсис Фукуяма. В нашумевшем эссе «Конец истории?», а затем и книге он, как о свершившемся факте, пишет о финале социокультурной эволюции человечества, о том, что окончание холодной войны (а синонимом «перемирия» на Западе как раз и стало разрушение СССР) означает окончание всех идеологических столкновений. И главное – свидетельствует о триумфе западной идеи, крушении любых альтернатив либерализму и западному миро­устройству. И подобной точки зрения придерживался, кстати, не только Фукуяма. Её адепты были и в России. Тем значимее критическая оценка событий профессором Московского университета философом Александром Панариным. Решительно усомнившись в универсальности западных ценностей, он утверждал: «Сегодняшний либерализм на Западе – это идеология победителей со всеми ее характерными особенностями: догматической самоуверенностью, неумением прислушиваться к другим, нетерпимостью к критике и неспособностью к самокритике». То есть Панарин жёстко констатировал: господа, вы просто-напросто зарвались.



– Однако это нисколько не мешало первому российскому президенту и его окружению с подобострастием к господам прислушиваться.


– Я бы воздержался от излишне категоричных оценок. Здесь, как мне кажется, дело не в подобострастии, а в широте души и доверии, которые свойственны всем русским. И думаю, что, делая шаги навстречу Западу, решительный, но неискушённый первый секретарь Свердловского обкома КПСС Борис Ельцин, неожиданно вознесённый на вершину управленческой пирамиды, исходил из самых лучших надежд и побуждений. Он, скорее всего, искренне полагал, что чёрная полоса в отношениях с так называемыми цивилизованными странами навсегда осталась в прошлом. Что впереди у нас счастливое и безоблачное будущее. Что добро и в международных отношениях найдет адекватный добрый отклик. Что наша готовность к компромиссам будет правильно истолкована и по достоинству оценена.


Однако мир устроен иначе. Добро и зло в политике – категории условные. Так же, как честность и порядочность. К сожалению, я имел возможность убедиться в этом. В конце восьмидесятых и начале девяностых участвовал в демократическом движении, ставившем перед собой самые благородные цели. На первых порах верил, что они реальны, что в наших рядах лучшие, исключительно прямые, неподкупные, высоконравственные, бескорыстные люди. Но как только открылись возможности к обогащению, во всероссийском масштабе «бескорыстные люди» в массе своей оказались совсем другими.



– Воспользуемся придуманным в окружении Чубайса эвфемизмом, «эффективными собственниками»…


– Официальная история не всегда называет вещи своими именами. В двадцатых годах минувшего века исчерпывающе высказался по этому поводу русский и советский историк-марксист Михаил Покровский, заметивший, что история есть политика, опрокинутая в прошлое. Он, разумеется, не открыл Америки, но честно признал, что в его представлении – история ангажирована и тенденциозна.



– Совсем недавно мы подозревали в подобном грехе только советскую историю. Однако в последние годы формуле Покровского особенно яростно поклоняются западные исследователи. С их «объективной» подачи и цари в России, начиная с Ивана Грозного, были исключительно жестокими и кровожадными, и революции бессмысленными и беспощадными, и войны бездарными и агрессивными. Например, говоря о Второй мировой войне, особо «продвинутые» европейские историки вспоминают не 1 сентября 1939 года, когда Германия напала на Польшу, а 23 августа, когда был подписан так называемый пакт Молотова-Риббентропа.


– А вы хотели, чтобы они вспоминали обо всём, что предшествовало пакту о ненападении? О бесплодных переговорах СССР с демократическими Анг­лией и Францией? О Мюнхенском сговоре? О дружеских посланиях Гитлера Пилсудскому и другим польским лидерам? О полном германо-польском взаимопонимании при разделе Чехословакии, когда не только Германия, но и Польша поспешила отхватить часть чужой территории. Об участии американских компаний в возрождении немецкой промышленности? О том, что уже в середине тридцатых годов Германия, воспользовавшись широкой поддержкой цивилизованного мира, начала выпускать одни из лучших в мире системы вооружений? Так что прежде чем говорить о войне, нужно решить, что считать её началом. Если непосредственные боевые действия, то с этим всё ясно. А вот если причины, то что древние латиняне называли казус белли (повод к войне), то здесь нужно разбираться. И, возможно, даже вспомнить окончание Первой мировой войны. В частности, вагон маршала Фоша в Компьенском лесу, хозяин которого, заключив перемирие с Германией, впоследствии почти точно предсказал дату начала Второй мировой войны.



– Иными словами, попытка реванша была неизбежной?


– Не обязательно. И фашизм в Германии тоже не был обязательным. Равно, как и Гитлер у власти. В этом, во всяком случае, был убеждён один из моих вузовских профессоров. В конце шестидесятых, когда единомыслие было не только признаком «хорошего тона», но и условием бесконфликтного сосуществования с властью, он открыто говорил, что союз немецких коммунистов и социал-демократов на выборах, против которого категорически возражал Сталин, был способен остановить национал-социализм. Если бы это случилось, ход истории, которая, к сожалению, не терпит сослагательного наклонения, оказался бы принципиально иным.



– Но не случилось…


– В истории это ощущается особенно остро. Самые крутые политические повороты часто зависят от, казалось бы, мелких, незначительных деталей. Достаточно вспомнить гибель Александра II. Окажись бомбист Гриневицкий на несколько шагов дальше от первого юнца-народовольца, взорвавшего царскую карету, и, возможно, не было бы ни Февральской, ни Октябрьской революций…



– Некоторые российские политологи полагают, что конфликт русского и западного миров вечен. Он – данность, постоянная реальность, в которой мы обречены существовать. Причём речь здесь даже не об идеологическом, а о мировоззренческом, цивилизационном разломе.


– Мы действительно разные. По-разному мыслим и по-разному понимаем то, что видим и слышим. Помните духовную, историософскую идею псковского старца и писателя Филофея: Москва – третий Рим. Так вот, россиянам не нужно объяснять, что имел в виду русский монах, разрабатывая религиозную концепцию. Мы понимаем, что речь о распространении и поддержке православия, идей добра и милосердия. Однако, листая западные статьи, наткнулся на хлёсткое резюме: «Советский империализм родился с Филофеем». Бред совершеннейший! Тем не менее он проходит. Автор текста, не пожелав разбираться в тонкостях русской психологии, открыл карту Римской империи и легко «обнаружил», на что именно замахивается почтенный старец. Да и чему удивляться? Средний западный обыватель просто не в состоянии понять, а тем более принять приоритет духовно-нравственных начал над началами рационально-прагматическими. Между тем этот приоритет был всегда свойствен России. Мы были втянуты в Первую мировую войну в том числе и потому, что Николай II не мог нарушить данного им слова и бросить маленькую беззащитную Сербию.



– Жест благородный, хотя нерациональный и, как показало дальнейшее развитие событий, даже самоубийственный. Но, несмотря на всё это, европейцам, такова точка зрения русского философа Ивана Ильина, высланного 1922 году из России на «Философском пароходе», всегда требовалась дурная Россия.


– Наверное, так проще самоутвердиться. Не случайно западные источники изобилуют резко критическими высказываниями о России. Одно время я их даже коллекционировал. Самое мягкое – хвастливое заявление остзейских бюргеров о том, что Россия существует только благодаря немецкой порядочности и организованности. Впрочем, мы тоже преуспели в самокритике. В частности, традиционным самобичеванием занимался известный русский писатель, издатель, редактор, журналист Николай Греч. Он великодушно приписал германскому племени благоразумие, романскому – бешенство, а славянскому – бестолковость. Но с научной точки зрения подошёл к осмыслению проблемы наш земляк, автор широко известной работы «Россия и Европа» Николай Данилевский. Считающийся, как и немецкий исследователь Освальд Шпенглер, одним из создателей теории цивилизаций, он вообще выделил Россию и славян в отдельный культурно-исторический тип.


– Может быть, поэтому Россия всегда существовала в условиях западного экономического и политического давления. И нынешние санкции, последовавшие за короткой оттепелью девяностых, так же естественны, как и смена времён года.


– Я бы не акцентировал внимание на санкциях. Хотя бы потому, что власти относятся к ним достаточно спокойно. А кроме того, российская экономика мало зависела от влияния извне и знала периоды совершенно невероятных взлётов. С 1909 по 1913 год прирост промышленного производства в стране составлял, по разным оценкам, от 9,8 до 10,8 процента в год. Попробуйте задаться риторическими вопросами, а если бы не война и если бы не революция?..


– Но разве это единственный пример? Насколько знаю, индустриализацию тридцатых годов и её результаты многие исследователи, причём не только отечественные, но и зарубежные, в том числе американские, считают советским экономическим чудом.


– Когда вы идёте в магазин и видите нечто, вполне вас устраивающее, на что вы в первую очередь обращаете внимание? Думаю, что на цену. Поэтому когда мне говорят о коллективизации или индустриализации, я невольно задаю контрвопрос, а не хотите ли узнать цену. А узнав, пожелаете ли купить товар. Обычно мне возражают, что если бы не индустриализация, мы не вы­играли бы войну. Но, может быть, если бы не некоторые действия руководства страны, о которых мы уже вспоминали, не было бы и войны?


Для меня лично это достаточно больная тема. И потому, что отца японцы убили. И потому, что в Санкт-Петербурге на Пискарёвском кладбище покоятся 16 представителей большого семейства моей матери. Кроме того, как историк я знаю, что строительство Магнитки обошлось нам в десятки тысяч жизней. Люди умирали не только от болезней, но и от голода. Не меньшей катастрофой для русского крестьянства оказалась и коллективизация.


– Тем не менее Сталин стабильно выходит на одно из первых мест в российском рейтинге великих исторических деятелей. Неужели только потому, что, как считает значительная часть политиков и историков, русский народ не готов к демократии и якобы генетически предрасположен к диктатуре, тирании и крепостному праву?


– Слыша или читая подобные рассуждения, я всегда вспоминаю принцип знаменитой «Бритвы Хэнлона». Он гласит: «Никогда не приписывайте злому умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью». Поэтому воздержусь от комментариев по поводу сентенций политиков. Ну а что касается рейтинга, мне трудно с ним согласиться. В Великой Отечественной победил не только Сталин. И не только замечательные наши полководцы Жуков, Конев, Василевский, Рокоссовский… Главный герой войны – тот солдат, который, понимая, что, скорее всего, погибнет, всё-таки бежал на фашистские пулемёты.



– В начале девяностых, когда к власти пришли демократы первой волны, шестидесятые-восьмидесятые годы казались эпохой махрового застоя. И они послужили поводом для написания сотен «либеральных» статей, монографий и книг. Между тем известный диссидент и философ Александр Зиновьев, высланный из СССР в конце семидесятых и вернувшийся в страну после перестройки, считал их временем расцвета и наивысшего могущества России.


– Когда мне говорят о расцвете, я вспоминаю, что в 1975 году у меня родился первый сын, а в 1978-м – второй. По­этому во второй половине семидесятых я вынужден был рано утром бежать в молочный магазин, чтобы не оставить детей ни с чем, а стоя в очереди, с печалью наблюдать за стремительно скудеющими торговыми витринами. И хотя сегодня нас умиляют советские парадоксы, когда при пустых прилавках холодильники оставались относительно наполненными, это почти ничего не говорит о реальной ситуации в стране. Между тем она пусть медленно, но ухудшалась. Да и многое из того, чего мы достигли, вызывало массу вопросов.



– Почему? Ведь к середине семидесятых Советский Союз был уже признан одной из двух сверхдержав планеты, его валовый внутренний продукт составлял две трети от американского. Мы производили больше всех тракторов и комбайнов…


– Вот только ради чего? Тогда же, в семидесятых-восьмидесятых, занимаясь моим XIX веком, исследованиями сельской жизни, крестьянского быта и крестьянских хозяйств, любопытства ради я перевёл пуды зерновых, которые мужики получали на своих десятинах, в центнеры с гектара, а потом заглянул в местные газеты. Изумлению, мягко говоря, не было предела. Цифры оказались почти идентичными. Бывали годы, когда могучие колхозы и совхозы, до зубов вооружённые теми самыми тракторами и комбайнами, о которых вы говорите, собирали такие же урожаи, что и наши предки с сохами и серпами 100 лет назад.


Именно тогда во времена «наивысшего расцвета» многие люди как раз и обнаружили, что мы остановились. Ну а ошеломляющее открытие заставило чуть внимательнее присмотреться и к коллективизации, которой мы гордились, и к НЭПу, который мы считали пусть и неизбежным, но злом. Многое пересмотреть и переоценить, понять, что некоторые наши завоевания не стоили тех жертв, которых потребовали. И подобные выводы сделали не только мы, но и так называемые партнёры на Западе. Не случайно Мадлен Олбрайт, в те времена госсекретарь США, однажды заявила, что неосваиваемыми территориями должны владеть страны, способные их использовать. Она же очертила и возможный круг претендентов на «свободные» территории… 



– Однако слова словами, а «вкусная» тема освоения «свободных» российских территорий так и не получила продолжения…


– Да только потому, что мы слишком большие и у нас есть ядерное оружие.



Беседовал Виктор СТРАХОВ

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Суббота, 21 октября 2017 г.

Погода в Липецке День: +3 C°  Ночь: 0 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Утешение в одиночестве

И. Неверов
// Культура

Деловые женщины объединились в комитет

Андрей Дымов
// Экономика

А у нас во дворе…

Ирина Вишнева, фото автора
// Общество

И на земле, и в небе

Ирина Черешнева, irina.ch@pressa.lipetsk.ru
// Общество
Даты
Популярные темы 

Грипп — не повод для геройства

Вера Геращенко, врач-инфекционист высшей квалификационной категории, заведующая отделением Липецкой областной клинической инфекционной больницы // Здоровье

Не тяни резину

Марина Кудаева // Общество



  Вверх