lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
28 сентября 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

И обнялись на прощанье …

Записки несостоявшегося учителя
28.09.2015 "Петровский мост". Владимир БОГДАНОВ
// Культура

Как давно это было: и учёба в педвузе, и окончание его, и работа в сельской школе… Сейчас мы, пожилые люди, стремительно идём к своему концу с ощущением того, что всё могло сложиться по-другому: лучше, интереснее, значительнее… И бессонными ночами подводя итоги своей, считай, неудавшейся жизни, думаю о начале, да что там – я и живу где-то в глубинах памяти, которая всё чаще подводит меня …


* * *


То ли ангел, то ли бес вели меня за собой по прямой дороге, заставив пройти мимо нужного мне поворота направо… Но какая разница? Всё равно я добрался до села, где вскоре весь учебный год проработал учителем русского языка и литературы в местной восьмилетке после окончания пединститута. А тот крюк в десяток километров напоминает мне путь, которым я иду уже много лет – всё по обочинам, с заходом в какие-то места, куда мне и не нужно… Хотя как знать? Кривыми дорогами тоже кому-то надо ходить, длиннее они, но ведь и интереснее. Впрочем, не зная цели, не всё ли равно, какой дорогой идти …


Это было так давно, что тогда из областного центра, где я жил, до районного, в селе которого собирался работать, не ходили автобусы. Зато летали самолёты Ан-2, «кукурузники», как их называли. И летали они не только в райцентр, они садились по пути в большом селе, а от него было семь километров до соседнего, куда меня и отправили учительствовать. 


И вот в середине августа 1972 года – високосного, знаменитого пожарами вокруг Москвы, но тогда горели леса и у нас, я вошёл впервые в жизни в самолёт. Было утро – тихое, жаркое, ах, как славно бы сейчас на берег Матыры, где ещё вчера ловил рыбу, купался с друзьями, с любимой, будущей женой, матерью моих детей …


Но я с рюкзаком на плече занял своё место в салоне Ан -2. Народу было мало, я смог поставить свой рюкзак на свободное соседнее сиденье. Кабина лётчиков была открыта, я хорошо видел их двоих. Пассажиры, судя по всему, частенько пользовались «кукурузником», этим самым надёжным транспортом в авиации. И у меня страха не было, хотя высоты боюсь с детства, после того, как сорвался с чердака второго этажа строящегося дома на разбросанные внизу доски. 


Полёт длился недолго, меньше получаса. Выйдя из самолета, я поинтересовался у встречных, как пройти в нужное мне село. Мне объяснили, не сказав о повороте. И я пошёл, стараясь идти по обочине, потому что дорога была почти по щиколотку покрыта толстым слоем пыли. Становилось всё жарче, вокруг не было ни души. До моего села, как мне сказали, было около семи километров. И я шёл вперёд, убыстряя шаг, – господи, когда же будет это чёртово село! 


Часа через два я, наконец, добрался до домов на окраине. Увидев во дворе женщину, попросил напиться. Выпил кружку почти залпом и поинтересовался, где школа. Дойдя до здания, прочитал вывеску. Боже мой, да это вовсе не моя школа, я пришёл в другое село! Сел на бревно у забора. Покурив, остановил идущего куда-то не спеша мужика с пустым ведром в руке. Он посмеялся над моей промашкой и охотно растолковал, куда мне идти. 


– Вон там коровник, дальше поле, за ним овраг, перейдёшь его и опять по полю, смотри, никуда не сворачивай, вот этой дорогой и ступай… Да тут недалече – километров восемь. 


Восемь километров! Да я уже отмахал не меньше двенадцати… Но делать нечего. Угостил мужика сигаретой, покурили вместе и разошлись – он по своим делам с пустым ведром, а я с рюкзаком, ставшим совсем тяжёлым. 


Было немало за полдень, когда я, наконец, добрался до места. В школе нашёл пожилую женщину, объяснил, кто такой. Женщина представилась учительницей математики. Узнав, что я буду преподавать русский язык и литературу, радостно взмахнула руками:


– Господи, наконец-то, а то мы целый год вели эти уроки сами! 


Так началось моё учительство в сельской восьмилетке. Устроили меня жить к тётке Насте. Я должен был платить ей за ночлег и питание двадцать рублей в месяц (седьмую часть моей зарплаты, а пенсия многих колхозников тогда составляла 10-12 рублей).


Позже, уже уехав из села, я стал делать наброски о людях, с которыми свела меня здесь судьба. Первой я написал о своей хозяйке. 


ТЁтка Настя и еЁ родня 


Тётка Настя выглядела намного старше своих пятидесяти двух годов. Обтянутое давними морщинами лицо стягивал постоянный тёмный платок, тусклый, какой-то отрешённый взгляд равнодушно пробегал по окружающим предметам, очень редко оживая. При разговоре синие потрескавшиеся губы, разжимаясь, открывали такие же синие дёсны, по углам рта торчали уцелевшие жёлтые зубы. Ходила она в грязной засаленной фуфайке, чёрной юбке, надевая сверху передник – он был ещё грязнее. 


В колхозе тётка Настя не работала – и дома хлопот было предостаточно. Она держала корову, поросят, овцу с ягнятами, десятка два гусей, были ещё и утки с курами. Многочисленная разноголосая живность не давала покоя ни днём, ни ночью. 


Жила тётка Настя в новом большом доме, построенном вместе с сыном Шуриком. Сын уже не живёт с ней, дом переписан на тётку Настю, но с условием выплаты денег, затраченных сыном на постройку. Дом новый, кирпичный, но в нём почти всегда было сыро, он никогда не протапливался как следует, хотя большая русская печь могла бы нагреть его до состояния бани. Но тётка Настя экономила топливо, и хотя мне как сельскому учителю его выписывали бесплатно, так и не смогла пересилить себя. Впрочем, сама она залезала под потолок и укладывалась, часто прямо в одежде, на прогретые кирпичи, где ей было тепло, уютно. Я же с трудом согревался под двумя одеялами у окна. А каково было выходить, когда приспичит, во двор, к нужнику за углом… Особенно зимой… 


С питанием тоже были проблемы. Я почти ничего не ел из того, что подавала тётка Настя. Вот как она готовила первое блюдо – хлёбово это называлось. В большую кастрюлю резала понемногу свежей капусты, моркови, лука и картошки, всё это солилось и варилось с большим количеством воды до полуготовности, потом в тарелку добавлялось подсолнечное масло… Есть это было невозможно. Поэтому чаще всего я обходился домашними яйцами, соленой килькой и пряниками из местного сельпо. 


Сыну тетку Насти Шурику двадцать пять лет, он работает в соседнем совхозе трактористом и живет там же в доме жены, вернее, у тёщи. Невысокого роста, плотный, с тем же отрешённым тусклым взглядом, как у матери, только еще с заметной туповатостью, он проучился в школе семь лет и пошёл пасти коров с местным пастухом, с которым подружился, пропуская частенько уроки. Мать несколько раз стегала его хворостиной, однажды избила в кровь, но в голову Шурика никакая наука не лезла, он пригрозил, что убежит из дома, а дом подожжёт, и она отступилась. 


Шурик рос при коровах – зимой на ферме, летом в поле. Отслужив в армии, выучился на тракториста и стал работать в колхозе – до самого переезда в совхоз. Жена, у которой ребенок от первого мужа, как говорят, женила его на себе со скандалом, но Шурик хорошо к ней относится. Неряшливая, ленивая, пухлая, она заимела какую-то непонятную власть над Шуриком; он хороший семьянин. У них родился сын – Сашок. Тетка Настя невесткой недовольна, внучку неродную не любит, да и к внуку относится с прохладцей. Ее расчёт на сына как на опору в старости, по всему видать, не оправдался.


Есть ещё у тётки Насти дочь. Она старше Шурика на восемь лет, давно замужем. Зовут её Марфой. Имя своё она не любит, как и мужа, которому за сорок. Впрочем, Василий относится к такой категории людей, у которых после определённого возраста внешность долго не меняется, не зависит от прожитых лет; они изнашиваются потихоньку, незаметно, старея и становясь почти неузнаваемыми в один день.


Замужество Марфы началось, как она сама рассказывала, в мае, поздним вечером, пропахшем черёмухой и весной… Ей было семнадцать. Она отдалась Василию случайно, а ведь на его месте мог бы оказаться парень помоложе и любимый… «Знать, пора пришла, невмочь мне было, а тут он», – признавалась Марфа подружкам, рассказывая и другие интересующие их подробности. После того вечера Василий уже не отставал от Марфы. Ему тогда было под тридцать, жил он с пожилой матерью в старом доме, работал в колхозе трактористом. Жениться хотел давно. 


Марфа сначала не соглашалась выйти за него, но когда почувствовала, что уже не одна, что в ней растёт частичка Василия и ничего нельзя сделать, согласилась. Свадьбы, можно сказать, и не было. Собрались в доме Василия по паре его друзей и подружек Марфы, брат её малолетний Шурик, обе матери, поели, выпили как следует, попытались спеть несколько песен, и началась новая жизнь … Марфа плакала. 


Первого ребёнка назвали Сергеем. Теперь у Марфы и Василия ещё три девочки, почти погодки. Могло быть и больше, но Марфа не захотела и почти ежегодно ездит в районную больницу, где ей быстро и пока без последствий делают аборты. 


Она стала грубоватой бабой, уже привыкшей к жизни, к нелюбимому мужу, к некрасивому сыну и дочкам, которых любит; про черёмуху свою и весну вспоминает со смешком. Василий очень ревнует Марфу и по этой причине часто напивается. Пьяного Марфа не подпускает к себе, и Василий отлёживается в сенях, на старом тряпье. «Маша, Маруся …», – бормочет он, трезвея.


Тётка Настя привыкла к внучатам, они часто ночуют у неё. А однажды по весне она вообще пустила в свой просторный дом всю дочкину семью на постоянное жительство. Они сразу же расплатились с Шуриком, и теперь дом принадлежит тётке Насте и Василию с Марфой. 


Тётке Насте стало немного легче управляться со скотиной, но прибавилось в доме шума и колготы от ребятишек. Впрочем, в последнее время она стала хуже слышать, и шум этот ей не мешает. Место на широкой русской печи остается за тёткой Настей, и она, с каждым разом всё труднее залезая туда и задёрнув занавеску, лежит по ночам в полузабытьи, мучась от боли в костях. 


Одно светлое воспоминание пронесла тётка Настя через всю жизнь. Давно уже, еще молодой, она с мужем пожила на Украине, в городке Ковель. Прожитые там несколько месяцев – лучшее время в её жизни. Вой-

на оборвала эту жизнь. Мужа призвали на фронт, а Настя с большим трудом добралась до родных мест с маленькой дочкой. Сюда же после войны вернулся и уцелевший муж. Но что-то не заладилось у них, и сейчас даже близкие соседи забывают, что живущий одиноко почти у самого оврага старик – бывший муж тётки Насти. 


…Измотанная, измученная за долгий день, тётка Настя лежит, отгородивши себя грязной занавеской. За ночь тело ее не успевает отдохнуть, но надо делать привычные дела, и тетка Настя выкарабкивается из-под ветхого замызганного одеяла, спускается, мучась, с печки, надевает грязную одежду и идёт во двор – к мычащей корове, ругаясь на подвернувшихся под ноги кур, гусей и прочую живность…


Иван Бух 


Рядом со мной, через дом, жил со своим многочисленным семейством Иван Петров, на селе его кличут Бухом. Нередко, возвращаясь из школы, видел «газик» Ивана, стоящий у неровного забора, за которым росли какие-то кустарники и цветы. Калитка никогда не закрывалась, болтаясь на одной петле. Мы быстро сдружились. 


Иван Бух – колхозный шофёр и пьяница. Бухом его зовут потому, что он в раннем детстве вывалился из люльки. «Я – бух», – сказал испуганной матери. 


Ему тридцать пять лет, у него семеро детей. Старший из них сын Николай, остальные – Танька, Наташка, Ленка, Галька, Светка и Иринка. Иринке чуть больше годика, она недавно научилась ходить, спотыкается на каждом шагу, зовёт неосвоенным ещё голосом своих сестёр, которые чаще всего отмахиваются, перепоручая её друг другу. 


Николай – настоящий Иванов сын: ширококостный, с круглым лицом, отцовскими разбойными глазами. Учится в восьмом классе сельской школы и плохо. Иван частенько, будучи навеселе и злой, бьёт его за неуспехи, рискуя быть самому побитым, что, впрочем, случалось редко. 


Танька, Наташка и Ленка тоже ходят в школу. Лучше всех учится Наташка, она вообще резко выделяется из всего голубоглазого семейства Буха. Тоненькая, чёрная, очень живая, что поневоле заставляет подумать: да отец ли ей Иван? Но хорошо знающему добрую, иногда крикливую, работящую и несчастную жену его думалось только о капризах природы, влившей в исконно русскую кровь Ивана солидную дозу прямо-таки цыганской крови. Иван, как ни странно, больше других детей любил именно Наташку, так и называя её: моя цыганка. 


На селе Ивана не то чтобы не любили, отношение к нему было особое. Ругая Буха, жалели его семью, часть этой жалости каким-то неуловимым образом переходила и на самого Ивана. 


А от него и в самом деле можно было ожидать чего угодно. Как-то в колхозе не хватало комбайнёров. Предложили Буху взять комбайн и подготовить его к страде. Иван работать на уборке соглашался, но ремонтировать – ни в какую. Председатель сказал – или берёшь комбайн, или отбираю машину. «Ладно», – сказал Бух и не вышел на работу. 


Во время этого «бойкота», как объяснял свои действия Иван, он занимался по хозяйству: приводил в порядок запущенный двор, ухаживал за скотиной. Жене приходилось одной содержать семью – она работала дояркой на ферме. Иван жалел её, мыл полы, варил иногда обед себе и детям. И ежедневно пил. Где он доставал на это деньги – неизвестно, жена не давала ему ни копейки, да он у неё и не требовал. 


Через месяц председатель сдался: после одной истории в колхозе на оставшихся шофёров приходилось по полторы машины, и Иван снова сел за руль. Шофёр он был классный.


Было ещё достоинство у Ивана. По соседству с ним жила старая горбатая женщина. Звали её на селе Монашкой – то ли за одинокость, то ли за то, что читала над покойниками, а скорее, за непривычный для сельчан образ жизни. Это была добрая, слабая старушка, никому не мешавшая, доживавшая дни в глинобитной хате, похожей на свою хозяйку. Часто недужила, и Иван на это время брал её к себе в избу, где она и выздоравливала, благодаря Господа Бога и Ивана. 


В другое время Иван по-соседски рубил ей дрова, наводил порядок в хатёнке и подле неё. Колхоз выплачивал Монашке какие-то рубли, ещё платили ей родственники умерших. На себя она тратила очень мало и поэтому иногда давала Ивану на водку. Тот брал деньги без зазрения совести, потому что всегда отдавал до копейки. 


Эта старушка – Иван звал её тётей Фросей – большую часть времени проводила в Ивановом доме. Сидела привычно у стенки на одном и том же стуле, а рядом бегали дети, редко обращая на неё внимание. Она глядела на них, улыбалась. На ночь ковыляла к себе, довольная хорошим днём – без болезни, хорошими людьми, и засыпала тихо, чтобы однажды не проснуться…


Пожар случился в мае. Загорелся сарай школьной уборщицы, слух прошёл – гнала она самогонку и случайно опрокинула кастрюлю в огонь. В сарае было сложено сено, оно вспыхнуло сразу, потом занялись деревянные стены. А на чердаке хранился кокс. 


После начальной суматохи вызвали пожарных из райцентра, приехал и местный пожарный на телеге с бочкой. Школьники таскали вёдрами воду из пруда, выливали на сарай. Пламя внизу бушевало, сверху валил густой горьковато-жёлтый дым, видно, занялся уголь. Мужики, лившие вёдрами воду на железную крышу, бросили это бесполезное занятие. 


У местного пожарного не ладилось с насосом. Струя была слабая, будто из-под крана. Несколько парней подошли к телеге, занялись насосом. Струя стала сильнее. 


Иван Бух, также пришедший на пожар, сначала не принимал никакого участия в тушении. Но вскоре забрал у нерешительного мужика шланг и полез по приставленной лестнице к двери чердака. Снизу были видны только Ивановы ноги. Но ясно было, что он направляет струю на уголь – дым усилился, слышался шум испаряющейся воды. 


Иван задыхался. Он спустился на несколько ступенек, направил струю на себя, попил, отдышался.


– Бух, смотри не загорись! Проспиртованный весь! – гоготали внизу. 


Иван выругался, не обращаясь ни к кому, снова полез вверх. 


Скоро вода в бочке кончилась. Не догадались вначале пополнять её вёдрами, но потом местный учитель сообразил, ребятишки побежали к пруду. 


Ивана сменили, стали баграми растаскивать сарай. Хозяйка его бестолково бегала вокруг, голосила. Прибывшие на двух машинах районные пожарные быстро потушили огонь. Народ поговорил, вспоминая подробности, и разошёлся. 


Иван, грязный, мокрый, в разорванной и обгоревшей одежде пошёл к пруду. Там его вырвало. Обмывшись, он полежал на бережку. Ему было плохо. В число прочих его недостатков входило и больное ненадёжное сердце, Иван переждал боль и пошёл домой. Ему вечером надо было ехать с молоком в райцентр. 


Когда Иван вёл машину, сердце у него не болело. 


… В августе Бух определял сына в училище, что в Подмосковье. В поезде он повздорил с каким-то непутёвым пассажиром, из-за чего время пути его удлинилось на пятнадцать суток. Домой Иван вернулся к осени, коротко остриженный, без денег, с обидой на некоторых людей, не сумевших его понять. 


Сына в училище приняли – учится он на электрика. Иван написал ему письмо.


«Здорово, Колька! 


Пишет тебе твой отец. У нас всё нормально, мать и девки – хорошо. Ты, Колька, теперь далеко. Смотри, если весь в меня, то учёбу не закончишь. Я вот хотел лётчиком стать, а теперь на машине летаю. Ты давай учись всему, чего тебя учат. И работу свою люби, как я люблю. О девках не думай, пить не пей, узнаю, – приеду, сразу сблюёшь. Привет тебе от нас всех. Твой отец Иван Петров».


Часто Буху поручалось отвозить фляги с молокой в райцентр после утренней и вечерней доек. Во вторую ездку он время от времени брал меня с собой. Часов в пять после полудня я уже поджидал Буха у его дома, закончив свои школьные дела. Он забирал меня, забежав на минутку в дом, и мы ехали на ферму, где вскоре нам ставили в кузов несколько фляг с ещё тёплым молоком. Дойка иногда затягивалась, и тогда мы отъезжали в недалёкий лесок. Иван любил здесь бывать, раньше в этих местах – рукой подать – стоял дом его родителей. Однажды Иван специально привёз сюда меня и свою жену Анну, мы посидели у еле различимого фундамента, заросшего травой, кустарником, выпили водки. Соседних домов здесь тоже уже не было, и не верилось, что не так уж давно на этом месте жили люди…


Вспоминается и такое. Возвращаясь домой из школы, где готовился с восьмиклассниками к выпускным экзаменам, увидел машину Буха, она ехала впереди, но как-то странно петляя на дороге, выезжая за её пределы на траву. Когда подошёл к дому Буха, увидел Михалыча, он слез с лошади и привязывал поводья к столбу. Бух проехал мимо дома, всё так же виляя.


– Что это с ним? – спросил я, кивая на удаляющийся грузовик.


– Сдурел Бух, – ответил Михалыч. – Это он собак гоняет, у него какая-то цыплят утащила… Вот, Сергеич, ты спрашивал, почему я в партию не вступаю… Так пока в ней Бух, мне там делать нечего, – добавил он.


Я не помню, чтобы спрашивал у Михалыча о чём-либо подобном, но с удивлением узнал, что Иван Бух, оказывается, член КПСС. Чудно всё это! 


…Загрузившись флягами после вечерней дойки, мы быстро проезжали восемнадцать километров до райцентра по хорошей дороге – это когда она сухая и накатанная. На окраине посёлка располагался небольшой молокозавод, сюда свозили молоко со всего района, приходилось, если чуть опоздал, становиться в хвост очереди, терпеливо дожидаясь, когда можно будет въехать в ворота… И вот нас пускали в них, Иван оформлял документы, я входил в цех, где вообще-то не разрешалось находиться посторонним, но в ночные смены обычных строгостей не было. С интересом смотрел на большие ёмкости (их называли танками), куда сливалось молоко. Когда возвращались поздно ночью домой, то ровно на половине пути, заехав за перекрёсток дорог, одна из которых – продолжение нашей, Иван останавливался; съехав на обочину, вынимал из-под сиденья сумку, в которой хранилась бутылка водки и нехитрая снедь, доставал из бардачка стаканы. При включённых фарах, чуть сбоку от них, мы не спеша выпивали, закусывали, потом закуривали. И было хорошо нам в безлюдном поле, тихой майской ночью, уже совсем тёплой… Свет фар освещал дорогу, по которой нам ехать ещё почти десяток километров. Впрочем, по такой погоде можно добраться до села и по ровному полю, вообще без дороги…


МИХАЛЫЧ


Через Ивана я познакомился с ещё одним постоянным жителем села – Михалычем, который любил беседовать со мной. С ним мы немало наездили километров долгой зимой на его санях, порой заезжая в глухомань. Владимир Михайлович Ситников – старший брат жены Ивана Буха, но его почти никто не звал по имени: Михалыч да Михалыч. Он приходил к сестре почти каждый день, под вечер, садился на своё обычное место на старом диване, вытянув чуть ли не в центр комнаты свою несгибающуюся в коленке протезную ногу (чтобы согнуть её, надо было переключить специальный рычаг, но Михалыч редко им пользовался, боясь потом не разогнуть протез). Малолетние племянницы часто перепрыгивали через ногу, задевая и спотыкаясь; привыкнув к дяде, почти не обращали на него внимания. Михалыч, посидев с часок, задрёмывал, откинувшись на мягкую спинку. Иногда синие глаза его с тоской смотрели на сестриных детей. 


… Ногу он потерял давно, ещё совсем молодым. Вернувшись в мае из армии, Михалыч походил немного по селу, отмечая с друзьями событие, и пошёл подработать в колхоз комбайнёром.


В первую же уборочную с ним и случилась беда. Он никому не рассказывал о том страшном дне, когда пьяный тракторист проехал по его выставленной наружу из-под комбайна правой ноге. Михалыч долго лежал в больнице, где ему отрезали ногу выше колена. Со временем обзавелся протезом, который с помощью рычага мог сгибаться. Михалыч научился ходить на нем, выбрасывая ногу в сторону, описывая ею как бы полукруг, даже палочкой не пользовался. Все планы его, конечно, порушились, он, хотевший уехать из села, остался в колхозе, работал объездчиком, полюбил лошадей. 


Ввиду его относительной трезвости и трудолюбия его назначили бригадиром по кормозаготовкам. Лошадь он подобрал себе смирную, уже старую, правый глаз у неё был закрыт бельмом. Михалыч жалел её, никогда не торопил, доверяясь ей полностью, подкармливал корками хлеба и сахаром, об овсе и сене и говорить не приходится – этого было вволю. Летом он ездил верхом, а зимой – на санях с легко скользящими полозьями.


Никто так и не узнал, что же вышло в поле на самом деле. Но однажды Михалыч зимой на санях сбил того тракториста, встретив на дороге. Упавший выбрался из сугроба и больше с Михалычем старался не встречаться…


Своей семьёй Михалыч не обзавёлся, жил вдвоём со старой матерью в старом доме, вторым стал ему сестринский. Племянники любили дядю, он приносил им конфеты, пряники, катал на своей бельмоглазой лошади. Сестру жалел, но и ругал на правах старшего брата, в основном, из-за мужа. Племянника своего Кольку часто не любил, находя в нём подобие Буха. 


Михалыч был самым начитанным колхозником в селе, знал наизусть многое из Некрасова. Очень редко напиваясь, хорошо читал вслух, говоря после каждого стихотворения: «Вот кто понимал мужика!».


Иногда Михалыч с Иваном Бухом бывали друзьями. Тогда они садились в машину или в сани, смотря по сезону, и уезжали в райцентр или же в соседний лес. Возвращались ещё большими друзьями, но, бывало, и смотреть друг на друга не могли.


Михалыч был единственным человеком, с которым Иван любил разговаривать о жизни вообще. В своём житье-бытье оба не искали смысла и жили, как живётся, иногда нарушая – каждый в особинку – привычный ход его. 


…У оврага, на отшибе, чуть ли не в соседнем поселении, стояло несколько домишек. В одном из них жила немолодая женщина, по инвалидности не работавшая в колхозе, одинокая, если не считать двух детей. Держала корову, овец, разную птицу. Михалыч иногда подбрасывал ей тайком кормов. Поговаривали, что ребятишки – от него …


Опишу в подробностях и один из зимних дней, проведённых с Михалычем в поездке на санях по окрестностям. Я ещё только возвращался из школы, а лошадь Михалыча уже стояла у Иванова дома и привычно жевала сено, густо разбросанное на снегу. Я вошёл в дом. Михалыч сидел на длинной скамье у стола и ел сало. В сале было много мяса, я любил такое, только что с мороза. Михалыч отделял острым ножом по ломтику от большого куска, клал ломтик на хлеб и отправлял в зубастый рот, жевал неспешно. Когда я открыл дверь, он повернул голову. 


– А, Сергеич! Садись. – Он смахнул ладонью со стола крошки, начал резать сало и на мою долю. 


Я сел на скамью. Нарезанное сало лежало на крашеном грязноватом столе. Я очистил зубчик чеснока. Сало уже слегка оттаяло, размягчилось, но всё равно было вкусным. Я налил полкружки квасу, сода подняла его чуть ли не до краёв. Отпил – квас был хорош, густой, пах мятой.


– Ну хватит, а то для пива места не останется. Поехали, Михалыч!


Тот завернул в несвежую газету оставшиеся сало и хлеб, сунул свёрток в карман полушубка. Дёрнул у коленки рычагом протеза и неуклюже встал со скамьи.


На улице было тихо, не так холодно, как вчера. Лошадь по-прежнему стояла у столба и жевала сено. Михалыч отвязал поводья, я сел в сани на какое-то покрывало поверх пахучего сена. Михалыч неловко примостился рядом, вытянув протезную ногу в сторону. Чмокнул губами, дёрнул поводья, и лошадь нехотя тронула сани. Развернувшись, поехали в соседнее село, где недавно отстроили новый магазин и столовую – в ней часто продавали пиво, которое у нас было в диковинку. 


Дорога недлинная, километров в шесть с небольшим, ровная и накатанная. Только в одном месте – глубокий крутой овраг. Весной он непроходим – грязная вода бурлит по дну оврага, заполняя его наполовину. Через пару месяцев я буду поражён зрелищем оврага, добравшись к нему по растаявшей дороге, сойдя с последнего самолёта на лыжах. Я тогда возвращался из города после весенних каникул (они у нас начинались по распутице, в половодье, обычно с опозданием на неделю, и четвёртая четверть шла за третьей без перерыва – как тяжко было учить и учиться!). 


Я шёл по дороге, ступая по лужам сверху льда, вскоре ледяной водой наполнились ботинки. Я подошёл к оврагу – перейти через него здесь было немыслимо: дорога вообще заканчивалась, через неё перекатывалась бурлящая вода с грязной пеной поверху, с ветками, досками и прочим мусором…


Оглядевшись, я увидел в полукилометре на моей стороне ребят: если они попали сюда, то и на другую сторону всё же можно перебраться. И я пошёл вдоль оврага, проваливаясь на подсевшем снегу. Было солнечно, тихо, пахло весной. Среди ребят оказались и мои ученики, они проводили меня к мостушке из переброшенных в узком месте через овраг длинных слег с несколькими поперечными досками. Уж и не знаю, как я не свалился тогда, а добравшись до дома, еле отогрел ноги в тазике с тёплой водой и натянув потом толстые шерстяные носки... 


Но сейчас, зимой, мы спокойно миновали этот овраг по накатанной дороге и быстро добрались до соседнего села. У столовой Михалыч привязал лошадь к какому-то столбу, и мы вошли в помещение. Там пахло табачным дымом, селёдкой и кислым пивом, стоял гул разговоров подвыпивших людей. На столах, уставленных кружками, лежали обрывки газет с вяленой рыбой, остатки её горкой высились рядом. Мы взяли по два бокала и, стоя за высоким столом у буфета, еле осилили их: пиво оказалось совсем кислым, почти без пены. Мы вышли на улицу, возвращаться домой не хотелось.


– Слушай, Михалыч, а не взять ли нам водки? – предложил я. – Угощаю…


Тот согласно кивнул головой. Магазин стоял рядом. Я купил бутылку «Столичной», закуску – белый хлеб и плавленые сырки, которые любил Михалыч, он даже просил меня привезти их из города, в сельпо они почему-то продавались редко. Купил ещё пряников – «жамки» называл их мой спутник.


– Сергеич, возьми ещё конфет и пачку чая, – попросил Михалыч. – Мы сейчас поедем к моей родне, тут недалеко, километров шесть…


Когда мы выехали за окраину села, стало чуть темнеть и подмораживать, потянул ветерок. Михалычу было тепло в овчинном полушубке, а я зарылся в охапку сена, которого, вперемешку с соломой, в санях было в избытке. 


– Мы едем к моей куме, – рассказывал Михалыч дорогой. – Она живёт на отшибе, там всего пяток домов. Славная баба, давно у неё не был, вот и навестим кстати …


Я задремал и не обращал внимания на дорогу. Но вот почувствовал, что мы с сильным толчком съехали вниз и стали подниматься вверх. 


– Ну всё, считай, приехали…


Сани остановились. Я огляделся, увидел, что мы стояли у небольшого низкого дома, маленькое окно которого желтело. Михалыч с трудом вылез из саней, привязывать лошадь не стал, а бросил ей на снег перед мордой большую охапку сена. Я сошёл с саней, отряхнул с одежды сено-солому. Михалыч подошёл к дому и постучал в светящееся окно. Вскоре услышали, как за дверью загремело, голос спросил:


– Кто там?


– Кума, отворяй! Гости приехали…


Дверь открылась, мы вошли, пригнувшись, но я всё равно зацепил головой за косяк, еле удержал шапку. В сенцах было совсем темно, пахло скверно – я так и не привык к своеобразным избяным запахам. В избе горела керосиновая лампа.


– Ах, кум, давненько тебя не было… Проходите, проходите…


Михалыч поставил на стол бутылку водки, выложил кулёк с конфетами, пачку чая, свёрток с салом и хлебом, пряники – всё это он доставал из карманов полушубка. 


– Чай с конфетами тебе, а остальным пировать вместе будем…


– Ой, Володя, спасибо, спасибо тебе, давно магазинного чая не пила, да ещё с конфетами, – благодарила хозяйка. 


Это была женщина неопределённого возраста, в тёмном платке, ватнике, длинной юбке, валенках. Мы уселись на табуретки, разлили водку по стаканам. Выпили, закусив пряником. Потом выпили ещё, водка закончилась быстро. 


– Кума, доставай заначку!


Та сходила куда-то в угол комнаты и принесла бутылку с бумажной затычкой. Я понюхал налитую жидкость – это был свекольный самогон плохой выгонки, даже при тусклом свете видно, как он мутен, и на вкус оказался скверным, но я похвалил его, еле выпив в два глотка.


Вскоре запьянел и тупо слушал разговоры кума с кумой, совершенно не вникая в содержание беседы, да и не интересна она мне была…


Хозяйка хотела нас оставить на ночлег, но мы стали собираться в дорогу, долго ещё прощались, прежде чем выйти на улицу. Дорога до нашего села лошади была знакома, и Михалыч полностью положился на неё. Я заснул в санях, думаю, что и мой возница вряд ли всё время бодрствовал. Но добрались благополучно... 


ВИКТОР ШАПКА


В это же время в селе произошло событие, после которого в колхозе стало не хватать шофёров. Оно потрясло жителей. Вероятно, об этой истории ещё долго здесь не забывали. Не знаю, так ли. Я – помню. 


…Её крупное потное тело выскальзывало из его коротких пальцев. Он снова и снова раскрывал полностью ладони и мял, тискал, не щадя, это упругое тело своими шофёрскими руками. Брал Галину жадно, грубо; она стонала…


Домой возвращался (если возвращался) поздно. Жена, не дождавшись, оставляла еду на столе. Витька иногда ел, выкуривал папиросу и подходил к кровати, где лежала Варвара с дочерью. Он чувствовал, что жена не спит и молча переживает боль. Годовалая дочка росла спокойной и очень редко просыпалась ночью.


Раздевшись, Витька ложился на топчан в кухне и, всё ещё ощущая своим телом липкую Галину, засыпал, чтобы через короткое время проснуться и идти к своей машине: надо было везти молоко в райцентр после утренней дойки, ехать за хлебом или делать другие дела …


…Когда-то Витька, ещё холостяк, совсем пацан, был с компанией друзей в райцентре. Поводом стала повестка в райвоенкомат, скорая отправка в армию. Как и положено, посидели в местном ресторане, выпили – и немало. Прошлись по улице, иногда приставая к девушкам, прохожим… Витька, дурачась, подошёл к одному и снял с его головы шапку – дорогую, модную, откуда и взялась такая в довольно захолустном районе. Мужчина поднял крик и пошёл на Витьку, стараясь вырвать из его рук свой головной убор. Но Витька, оттолкнув прохожего, бросил шапку своим дружкам, она пошла метаться по воздуху… Ребята хохотали. Но вдруг пострадавший остановился и, подобрав на дороге какую-то штакетину, ударил не ожидавшего такой прыти от мужчины Витьку.


– Ах ты, падла, бить меня! – Витька достал из кармана нож (он выменял его когда-то у отсидевшего срок односельчанина), нажал кнопку, лезвие выскочило из рукоятки и попало мужику в руку. Рана оказалась пустяковой, но Витька получил свои три года, да и то, говорят, повезло, что не пять, как просил прокурор… Вот так вместо службы в армии Витька отмотал другой срок, вернулся в село, получив кличку – Шапка, которую терпеть не мог. Но что поделаешь? Народ дал, а назад брать не спешил …


Рядом с Витькой жил его друг – тоже Виктор, Луков. Они сидели за одной партой, вместе получили водительские права, закончив автошколу при райвоенкомате, готовились идти вместе служить по специальности. Но Луков был спокойный парень, много помогал родителям по хозяйству, сторонился шумных пацанских компаний, где не обходилось без выпивки. Он же так и не научился пить, в отличие от многих своих сверстников, которые впервые попробовали самогон ещё в пятом-шестом классах…


Отслужив, Виктор пошёл работать в колхоз шофёром, вскоре женился, у него родилась девочка. Все хвалили Лукова, говорили, как повезло его жене и родителям.


Витька Шапка вернулся в село на год позже. Он стал более «ндравным», как говорили о нём. Впрочем, Витька старался держать себя в руках. Да и родители подыскали ему невесту – тихую, послушную девушку, мать которой была рада сплавить дочь из своей хаты, где всегда хватало лишних ртов …


Витька не стал сопротивляться, женился на Варе, но так и не полюбил её. Машину ему в колхозе доверили, очень уж нужны были водители. И Шапка больше времени проводил в кабине своего «газика», чем дома. У него вскоре родилась дочка. А во время беременности Варвары он сошёлся с одной неместной, её прислали после техникума заведовать молочной фермой. Витька часто отвозил фляги с молоком в райцентр. Познакомились быстро. Он симпатичный был, можно сказать, даже красивый, если бы не какая-то ущербинка в нём, а какая – сказать трудно. Виктор полюбил Галю, часто ночевал у неё. В каждый приход приносил с собой выпивку, хозяйка готовила угощение. А потом Витька забывал обо всём на свете…


Была весна, середина мая, сирень цвела у дома Галины. Особенный аромат сиреневый шёл от кустов вдоль ограды местного кладбища. Витька любил сирень, он часто по весне специально проходил мимо погоста, ловя недолгое время цветения, обламывал несколько веток. Он и на этот раз принёс букет Галине, хотя у неё и свой живой куст рядом рос, у калитки.


– Вот, погляди, может, пять лепестков в цветках отыщешь, – сказал, – не пропусти счастье …


– Ах, Витя, где оно – моё счастье? Разве могу счастливой быть, когда чужую семью разрушаю…


– Да будет тебе, Галя. Какая семья, мучаюсь я с ней… Тебя люблю. 


Подобные разговоры велись и раньше, но всему свой срок. Галина не пустила Виктора в дом. 


– Всё, Витя. Не приходи, не могу больше. Да и не люблю я тебя, – сказала и так твёрдо, что Витька поверил: всё. 


Красивая, молодая, вряд ли задержится в селе. Всё, Витёк, мало ли, что ты не нагулялся ещё…


Бросив сирень на крыльцо, Витька пошёл к известной самогонщице и взял сразу литр. Выпил немало У правления увидел председательский мотоцикл, завёл его и поехал домой, где взял отцовское ружьё положил двустволку в люльку и стал носиться пьяный на мотоцикле по селу.


Май стоял – жаркий, предлетний, долгожданный. Светлым вечером Виктор Луков забрал на ферме фляги с молоком и ехал в райцентр. На дороге увидел своего друга у опрокинутого мотоцикла с ружьём в руках. 


– Витька! Ты что задумал?


– Уйди!


– Витька!


– Уйди, застрелю!


Луков, улыбаясь, шёл к другу. 


– Не подходи! Убью! До трёх считаю… 


Через три шага пьяный Шапка выстрелил. Может быть, и целился под ноги, но угодил в низ живота. Когда смертельно раненого подняли сбежавшиеся колхозники, он успел сказать: «Жить надо…»


А рядом лежал другой Виктор, выстреливший себе в грудь. Его доставили в районную больницу, где спасли, сделав сложную операцию. 


Галина пришла к Шапке. Тот лежал на кровати, весь в бинтах. Глухо спросил:


– Витька живой?


Через день он сорвал с себя бинты и выбросился из окна второго этажа. Где и силы-то взял …


Похоронили Викторов на одном кладбище, но подальше друг от друга. Председатель уважил просьбу Галины об увольнении, хотя в колхозе очень не хватало рабочих рук, особенно специалистов. А уж с шофёрами стало – прямо беда …


* * *


Я уезжал из села через пару дней после выпускных экзаменов у восьмиклассников, простившись со всеми знакомыми, зная, что никогда не вернусь сюда. Провожали меня Иван Бух с дочкой Наташей. Мы приехали на аэродром с запасом времени, остановившись неподалёку от здания, на лужайке, заросшей густой травой, в ней росли какие-то цветы, в основном ромашки. Иван привычно достал из-под сиденья водку, и мы пили с ним из последней совместной бутылки. Послышался звук подлетающего «кукурузника», Иван разлил оставшиеся граммы, мы выпили, не закусывая, и обнялись на прощанье …


Я выглянул из окошка взлетающего самолёта. Иван с Наташкой стояли у машины и махали мне руками. Я тоже помахал им в ответ, как будто они могли видеть мой прощальный жест. Вскоре самолёт развернулся и полетел по прямой, набирая высоту, всё дальше от села. Я ещё какое-то время видел грузовик с фигурками людей около, а потом они исчезли, и внизу мелькали только зеленеющие поля с серыми полосками пустых дорог…

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Суббота, 18 ноября 2017 г.

Погода в Липецке День: 0 C°  Ночь: -1 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
Даты
Популярные темы 

Уроки Октября. Сто лет спустя

Елена Таравкова // История

Быть первой во всем

Лицей поселка Добринка отмечает 50-летие
Ольга Шкатов, shkatovao@list.ru // Образование

Не дань моде, а просто класс

Лариса Пустовалова, larapustovalova@yandex.ru // Культура



  Вверх