lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
28 сентября 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Ночь в декабре

Повесть
28.09.2015 "Петровский мост". Анатолий РОЩУПКИН
// Культура

Вместо предисловия


Обычно, когда бываю в маленькой среднерусской деревушке Красное в Липецкой области, где родился, болит душа. Зачем, почему? Для чего нам душа? Если вдуматься, она ведь мешает нам жить. Наступает время, когда мы волнуемся, не спим ночами; ворочаясь с боку на бок, вспоминаем свои грехи, совершенные давным-давно или совсем недавно...


В такие минуты особенно остро чувствуешь, что в крошечном отрезке времени, отведенном нам для существования на земле, мы в основном карабкаемся по узкой тропе, нередко отталкивая друг друга локтями. Мы все стремимся и стремимся к вершине жизненного благополучия, вершине удобств и благ, и тут вряд ли нужна душа... Вот без крепких нервов, бойкого языка и гибкой спины, проще говоря, хитрости и хватки – не обойтись!


А может быть, душа дана нам лишь для того, чтобы родиться и умереть? Ведь недаром говорят: старый что малый...


В раннем детстве почти все мы умеем восхищаться июльской радугой над хлебным полем, тишиной леса, пением птиц на рассвете, шумом дождя за окном. Но потом, когда приходит большая взрослая жизнь, мы часто забываем о тех мгновениях детства. Для нас как бы выключается один свет, свет ночного костра во время сенокоса – нежный, теплый, словно материнское дыхание, и включается другой – неживой неоновый свет витрин большого города, отравленного выхлопными газами полчищ автомашин. Затихают одни звуки, звуки души, и включаются другие – стук шагов и гомон идущих по той самой тесной тропе повседневности, где мы всеми силами стараемся, чтобы нас не столкнули на обочину...


Лишь ближе к возрасту, когда жизнь идет на спад, мы вновь начинаем обретать те давние детские слух и зрение.


...Конец сентября. Родная деревня Красное. Саманная хата, где когда-то вместе со взрослыми жил и я, покосилась и в нескольких местах обрушилась. Здесь уже давно никто не живет. Хата почти совсем не видна в зарослях акаций, лопухов, крапивы и одичалой черемухи. Давно умерла горластая наша бабка Акулина, умерли и отец с матерью, вечно выяснявшие, кто из них прав, а кто виноват...


Теперь я, их ребенок, когда-то юркий русоголовый мальчик, а сейчас погрузневший, убеленный сединами человек, стою здесь, как перед иконой или могилой.


Прямо за заросшим густою травой лугом начинается лес, и я угадываю контуры старой березовой рощи. Угадываю не сразу, потому что рядом с крупными раздобревшими стволами вытянулась и окрепла молодая поросль.


Вечер. Багровая заря так же, как и много лет назад, начинает медленно опускаться за пожелтелые верхушки деревьев. Пахнет близким холодным дождем.


Вспоминаю тех людей, которые жили здесь, кто любил меня, кого любил я и кого уже давно нет на свете. По щеке моей скатывается горькая слеза, а из души рвутся наружу, будто птицы из клетки, еще не высказанные слова неизбывной тоски и вечного покаяния...


Часть первая


Он бежал по ночной улице, освещенной ярким лунным светом, испуганно вертел головой по сторонам и никак не мог найти свой васильковый «фольксваген»...


На мокром асфальте отражалась лунная дорожка, в тени больших домов угрюмо молчали палисадники и детские площадки. Он сел на какую-то металлическую, холодную лавку и, обхватив руками голову, застонал: «Господи, ну где же машина? Что же это такое!»


От горечи большой потери у него навернулись слезы и, привстав, он прислонился разгоряченной, мокрой от пота спиной к кирпичной стене дома, этажи которого уходили куда-то в невидимое небо.


Стена под тяжестью его тела вдруг подалась, словно картонная коробка, и начала стремительно падать. Вместе с ней начал падать и он, одновременно отрываясь от земли и взлетая над безлюдными, едва различимыми сверху улицами...


* * *


Валентин Иванович Карасев проснулся с сильно бьющимся сердцем и лишь через несколько секунд начал медленно осознавать, что он видел... сон. Сон! Лишь сон! «Слава тебе, Господи!» 


Валентин Иванович быстро и неуклюже перекрестился, слегка покосившись на спящую рядом Варвару. Изгибом руки он смахнул со лба капли пота, повернулся на бок и вздохнул: «Опять!» Все три года после покупки «фольксвагена» ему нет-нет да и приснится один и тот же сон: он в большом, незнакомом, безлюдном городе и никак не может вспомнить, куда поставил свою васильковую иномарку...


Карасев уже было начал снова засыпать, когда рядом, на тумбочке, замаячил синеватым отблеском и нежно затренькал сотовый телефон. Валентин Иванович взял его в левую руку, а на правой, осторожно оттолкнувшись от кровати (чтобы не разбудить Варвару), привстал. Нашарив босыми ногами мягкие кожаные тапочки, пошел на кухню.


Там сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы в окно заглядывал несмелый декабрьский рассвет, и Валентин Иванович, окончательно успокоившись после тревожного сна, присел на уже различимый деревянный табурет, стоящий на привычном месте у стены.


Из деревни звонила невестка Маша. Поздоровавшись, она сказала:


– Извини, что так рано подняла. Днем-то все некогда – на базар надо, а там не до звонков. Вот и решила сразу после утренней дойки...


– А что, колхоз, что ли, наш возродился? – спросил Валентин Иванович и зевнул.


Машу он уважал и, услышав сейчас ее мягкий напевный голос, окончательно успокоился, почувствовав то полузабытое уже состояние душевного равновесия, которое испытывал много-много лет назад в далеком деревенском детстве...


– Да нет, какой теперь колхоз. Это в Косачах у Мишки Корюшкина – колхоз. Еще лучше, чем раньше. Все хозяйство уберег от развала, люди в нем души не чают, – сказала медлительная Маша, – а у нас скупил тут Сашка Чугунов все постройки, мужики ему ремонт закатили – вот и заработала опять ферма...


– Так что ж тут плохого? – спросил Карасев.


– Вот и я говорю – ничего плохого нет, – отозвалась невестка, как бы продолжая с кем-то спор, – какая нам, работягам, разница, кто вверху сидит. Главное – работа есть. Платят, правда, маловато. Все обещают... Вот и приходится в эту проклятую игру «купи-продай» играть. Едешь на этот базар, а кругом поля заброшенные – аж сердце кровью обливается...


– Мань, а что ты звонишь-то? – опять не удержался и откровенно, со вкусом зевнул Валентин Иванович, – как-никак денежки-то у тебя с мобильника убегают...


– Да черт с ними, с этими денежками, – в сердцах вдруг заговорила невестка, – их все равно всегда мало... Я, Валь, про Степку хотела поговорить. Больше ведь не с кем.


– Опять? – тяжело вздохнул Карасев.


– Опять, – Маша всхлипнула за триста километров от Карасева. – Без просыпу начал пить. Вчера все в риге перевернул, пилы с молотками на улицу повыбрасывал. Вся деревня смеется. Ванюшке-то не пишу в армию, чтоб не волновался, а вернется со службы, и не знаю, что будет. Ты, Валь, приехал бы, что ли, утихомирил. Больше некому...


– Да как же я приеду? – Валентин Иванович встряхнул головой и начал рассказывать Маше о своей напряженной работе в банке, о проблемах в семье сына Витьки, о том, что сразу после Нового года ожидается командировка в Голландию...


– Ладно, – сказала Маша тем же медлительным голосом, видимо, ничего другого и не ожидавшая услышать от деверя, – не можешь – и не можешь. Ты хоть телеграмму ему отбей в понедельник – как-никак, круглая дата у Степки, сорок лет натикало. Отмечать не собираемся – говорят, нельзя, но твой звонок для него многое значит...


Маша спросила про Варвару, Витьку, передала всем привет, на том и распрощались.


Дисплей телефона давно перестал светиться, а Карасев все сидел в прежнем положении – полусогнувшись на низком табурете, опершись локтем о край стола. В предутреннем сумраке он думал о Маше, о непутевом младшем брате Степке, о том, что уже давно, целых пять с половиной лет, не был на родине – с тех пор, как ездил хоронить отца...


Он закрыл глаза и четко, словно смотрел фильм, представил Солнцево: занесенная снегом деревня, сизый дым над родительской хатой, редкие огни в окнах вымирающей деревни...


А раньше! «Были времена», – говорил в знаменитом фильме таможенник Верещагин. Валентин Иванович вдруг подумал: а что он морочит себе голову, почему не съездить на юбилей брата. Сорок лет не отмечают? Плевать! Он должен ехать! Карасев представил, как будет реагировать на его просьбу дать пару-тройку дней отпуска президент банка, и горько усмехнулся...


* * *


Однако, когда в конце рабочего дня Валентин Иванович заикнулся насчет поездки на родину, элегантный, с модной небритостью Эдуард Леонидович на удивление быстро дал «добро».


– Конечно, надо поехать. Брат – святое дело, – слегка улыбнувшись в едва различимые на бледном лице рыжеватые усы, сказал президент, на миг оторвав взгляд от бумаг на столе, и добавил, будто поставил точку: – Вперед!


Быстрое согласие президента, как ни странно, поселило в душе Валентина Ивановича тревогу. Он хорошо знал патрона: тот ничего и никогда не делал просто так. Может, хочет подчеркнуть малозначимость своего сотрудника, отпуская его в дни, когда в банке шуровали московские ревизоры, а может... Вспомнилась Иркина ухмылка, и под сердцем остро кольнуло.


После работы Валентин Иванович не стал спешить домой, а решил пройтись по городу, собраться с мыслями и, если удастся, что-нибудь купить Степке в подарок на день рождения.


Он решил не покупать каких-то дорогих вещей, толком не зная, что брату нужно. «Дам денег – сам купит», – подумал Валентин Иванович. И все же зашел в большой книжный магазин и купил для Степки прекрасно изданную монографию о летчике Михаиле Громове. В молодости брат грезил подвигами этого человека, хотел походить на него. Фотографиями Громова были завешаны все стены в деревенском доме, и мать, иногда недовольно бурча, перевешивала изображения орденоносного пилота подальше от угла с иконами...


После десятого класса Степка поехал в Качинское военное училище поступать на летчика, но из-за заикания не прошел медкомиссию...


«Вот тогда и подломилась, наверное, его судьба», – машинально подумал о брате Валентин Иванович, а в голову уже шли другие мысли, навеянные сегодняшним разговором с Эдуардом Леонидовичем. Ох уж эти его вежливые фразы на фоне пренебрежительной улыбки, будто говорящей: вот какой я добрый, цени это...


Карасев вспомнил, сколько унижений ему пришлось испытать, пока он на службе не «обрел крылья», и скрипнул зубами...


Особо запомнилось, как полгода назад отдел, которым руководил Валентин Иванович, что-то напутал с расчетами, и Эдуард Леонидовичем при всех, словно мальчишку, отчитал Карасева.


– Вам не нравится у нас работать? – спросил президент в заключение. – Так мы вас не держим – ищите себе другое, более достойное место...


Карасев, так и не успевший сказать, что лично он в дни подготовки расчетов находился в командировке в Кемерово, почувствовал, как опять резко кольнуло под сердцем, ему вдруг стало жарко и он, повернувшись, молча пошел к выходу из конференц-зала.


– Я вас не отпускал, господин Карасев, – резко сказал президент и прихлопнул рукой по столу.


Дома Валентин Иванович, не раздеваясь, лег на диван и отвернулся к стене. Тут же затрещал городской телефон. Звонил начальник параллельного отдела Андрей Павлович Квашнин, человек преклонного возраста.


– Ты что делаешь, Валя? – грубоватый голос Квашнина загудел в трубке. – Зачем обостряешь? Приключений на свою задницу ищешь, так ты уже, можно сказать, их получил. Слышал бы ты монолог Эдика после твоего ухода! Что? Ты катишь бочку на Эдика?! Да плевать ему на твою бочку с высокой колокольни. Оглянись, Валюша, в каком мире мы живем. Парткомов давно нет, профкомов практически тоже. Что захочет – то и... Одним словом, сейчас же приходи на работу и кайся!


Каяться пришлось Варваре. Узнав от мужа о происшествии в банке, она вздохнула, посмотрела на него отсутствующим взглядом и молча пошла одеваться. Вскоре за ней хлопнула дверь, и Валентин Иванович остался в квартире один – все на том же диване.


Когда-то Варвара училась с Эдуардом Леонидовичем в одной группе на юрфаке. Она-то и устроила несколько лет назад мужа, пребывавшего без работы, в банк к своему однокашнику...


В тот вечер Варвара пришла поздно. Перешагнув порог, она подошла к дивану и присела рядом, слегка подвинув ноги Валентина. Жена была разгоряченной, от нее пахло дорогими сигаретами и французским вином, но четко и ясно, хорошо поставленным адвокатским голосом она сказала мужу:


– Завтра утром зайди к Эдику и извинись, в ином случае – езжай в свое Солнцево. Там и качай права...


Она устало поднялась и пошла в спальню, покачивая тяжеловатыми, но все еще стройными, бедрами. Дверь за ней захлопнулась резко, будто прозвучал выстрел...


* * *


Утром Эдуард Леонидович с полчаса продержал Карасева в приемной. Потом прочитал нотацию, царственно выслушал слова покаяния и отпустил с миром.


Выходя из кабинета шефа, Валентин Иванович краем глаза увидел, как, ухмыльнувшись и опустив голову к бумагам, прыснула секретарша Ирочка...


Вспомнив эту ухмылку записной интриганки и официальной любовницы президента, Валентин Иванович только сейчас с ужасом начал догадываться, какой ценой удалось Варваре устранить конфликт, чтобы продолжилась его высокооплачиваемая карьера...


Ему вдруг захотелось вернуться в банк и набить морду Эдику. А что дальше? Он не знал ответа на этот вопрос, и чувство унижения и стыда так и осталось на сердце.


Придерживая тяжелую книгу о летчике Громове, Карасев зашел в кафе «Старый друг» и у стойки заказал сто граммов водки. Немолодой лысый бармен ему налил. Взяв рюмку, Валентин Иванович прошел через зал и сел за свободный столик в самом конце у окна. Он смотрел на бегущий за окном город, беспрерывно снующих туда-сюда людей и думал о звонке Маши. Этот простой и обычный звонок нарушил что-то в его душе, стронул какие-то тормоза, сдвинул противовесы, и теперь он толком не знал, куда идти, что делать.


«Как что делать, – подумал Валентин Иванович, – ехать в Солнцево на юбилей Степки, побывать на могилах отца, матери и бабки Меланьи...» Эти ушедшие из жизни люди были для него дороги, хотя и не все в одинаковой степени. Когда умерла Меланья, он не испытал большого горя, просто жалко было ее, вечно мятущуюся, непредсказуемую, неудобную. С ней уходило детство, та далекая декабрьская ночь... Смерть отца ударила намного сильнее, хотя и не простил он ему до конца тех обид, которые нанес он матери за долгую неустроенную их жизнь.


Получилось, что пришел отец с войны только в сорок седьмом, когда мать, случайно узнавшая, что он сошелся с буфетчицей вокзала соседнего города, поехала туда и вернулась вместе с ним. С тех пор отец несколько лет был тише воды ниже травы, но в пятьдесят втором, когда его как фронтовика-орденоносца назначили заведовать торговой базой в райцентре, начал пить, гулять, иногда пускал в ход кулаки.


Мать терпела и его выходки, и сплетни свекрови, невзлюбившей ее с самого начала, и слезы своей матери – бабушки Саши, доброй, болезненной, потерявшей в годы войны мужа и трех сыновей – братьев матери.


В середине пятидесятых сразу после смерти бабушки Саши – беда не приходит одна – по чьему-то доносу рано утром в хату Карасевых заявились с обыском два милиционера и красивый седовласый председатель колхоза в синих галифе и новых хромовых сапогах. Метались по хате, лазили на чердак, перевернули все в сарае, хотя главные улики были выявлены в две минуты: и змеевик с корытом, и кадушка со свекольной бардой стояли посредине чулана. Быстро ходившие взад-вперед непрошеные гости то и дело натыкались на них и громко чертыхались.


В те годы за самогоноварение безжалостно карали. Бабке Меланье, главному закоперщику, светило не менее двух лет. Поздно вечером того дня Валька невольно услышал разговор родителей.


– Нин, возьми это дело на себя, – шептал отец, лежа в кровати рядом с женой, – ты же ударница, медаль за трудовой фронт имеешь...


– Да как же я, Вань, судимая-то буду? – горячо шептала в ответ мать. – Позор это...


– Позор – не позор, слова одни, – с обидой заговорил отец, – а коль матерю посадят или меня с должности турнут с лишением боевых наград, как тогда?


Некоторое время они лежали молча, каждый думая о своем, но в то же время об одном – сегодняшнем обыске.


– Нин, – опять шепотом заговорил отец, – она же мать мне, она в возрасте, а ты молодая. Выручай, Нин...


Было слышно, как мать вздохнула и ничего не сказала в ответ.


Суд, учитывая, что Нина Карасева в четырнадцать лет была награждена медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» и является лучшей колхозной звеньевой, дал ей год тюрьмы условно и наложил штраф. Пострадал и отец. От заведования базой его отстранили, и он вновь вернулся в тракторную бригаду своего колхоза.


Бабка Меланья вышла сухой из воды и уже через месяц опять гнала свекольный самогон, продавая его заезжим шоферам и постоянной деревенской клиентуре – «кому надо позарез»...


Когда умерла мать, будто померк свет в его мире, и в Солнцево уже не тянуло, как раньше. Затурканный вхождением в «дикий капитализм», он стал все реже и реже вспоминать о родном доме. Но в особенно тяжелые минуты жизни вспоминал, и тогда горькая тоска по матери, по ее безвозвратной любви к нему до слез, до сердечной боли рвала душу.


Вот и теперь, сидя в кафе с недопитой рюмкой водки, он вдруг отчетливо вспомнил свою маленькую деревушку Солнцево, узкую речушку Быстрянку за околицей, яр за кукурузным полем, который звали Лебяжьим, хотя никто никогда лебедей там не видел. Там он любил бывать, вслушиваясь в пульсирующие звуки родника и дыхание обрамляющего яр ельника. Сюда к нему прибегала смуглая, похожая на цыганку Ольгутка с рассыпанными по плечам вьющимися волосами и крупной коричневой родинкой на правой щеке.


Валентин Иванович вздохнул. Как хорошо было там, в его детстве! Там была все понимающая мама, там был друг Илья, была Ольгутка с вечно виноватой влюбленной улыбкой.


Тогда он считал ее глупой пацанкой, не принимал всерьез, и вместе с Ильей они ходили женихаться к «настоящей невесте» – краснощекой и полнотелой Надьке Козловой, что жила на высоком бугре в большом кирпичном доме.


Надька была старше, на «женихов» обращала мало внимания, только смеялась, когда видела друзей возле своего забора...


– Ушли отсюда, ушли, – прогоняла пацанов Надькина мать Вера Сергеевна, местная продавщица, – нечего тут!


Как-то ребята решили отомстить Вере Сергеевне и на Пасху, выпив по несколько глотков «последушков» бабкиного самогона, пошли на бугор ругаться на нее матом. Задуманное выполнили, но вечером Вера Сергеевна побывала дома и у Вальки, и у Илюхи. Мать, выслушав причитания гостьи, молча заплакала, а отец снял со стены кнут, которым гонял колхозных коров на пастбище, и отодрал Вальку по первое число...


С горя Валька убежал к роднику. Недалеко от него, а зарослях можжевельника, у него был шалаш из веток. Забравшись в темноту шалаша, он заснул. Проснулся от мягкого прикосновения холодных рук. Это была Ольгутка. Она наклонилась и поцеловала Вальку в потрескавшиеся от ветра губы. Плечом он почувствовал большие, не по годам развитые груди и неумело обнял ее...


Эх, Ольгутка! Нет тебя давно на белом свете. Через несколько лет, узнав, что Валентин собирается жениться в городе, она пошла за Витьку Мохова, местного сорвиголову, успевшего отсидеть два года за драку со студентами из пединститута, приезжавшими в их колхоз на практику. Как все случилось – Валентин Иванович не знал. Знал одно: по пьяной лавочке зарезал Витька свою молодую красивую жену и снова сел – теперь уже на долгий срок...


* * *


Там, где медом сотовым 


Пахнут тополя, 


Есть деревня Солнцево – 


Родина моя...




Эти стихи местного поэта навсегда застряли в голове Валентина Карасева. Поэт был старше его на много лет, почти ровесник отца. После школы он уехал в область, оттуда в Москву, так ни разу и не появившись в родной деревне, хотя его дальние родственники живут там и поныне... Валентин Иванович не мог осуждать поэта, потому что и он, Карасев, и другие выходцы из деревни пачками уходили в города и навсегда застревали там.


Оставались немногие. Вот Степка остался. Да и то потому, что не поступил в авиационное училище.


Жизнь Валентина Ивановича была как у всех – то удачливая, то не очень. Ему первому из всего их деревенского рода довелось получить высшее образование. Сказались врожденные математические способности. Еще в десятом классе он, сельский школьник, стал победителем областной олимпиады. Его направили в Москву – он и оттуда без диплома не приехал.


Валентин поступил на физмат пединститута и закончил его с отличием. Однако в школе не работал ни дня. На пятом курсе он женился на Варваре, и тесть, секретарь горисполкома, не только отмазал Валентина от армии, но и устроил в райком комсомола заведующим организационным отделом.


Поначалу работа ему нравилась: он всегда любил быть среди людей, любил шумные праздники, концерты. Он тогда искренне верил, что делает важную работу. Но прошел всего год, и Валентин Карасев, человек, подходящий для системы во всех отношениях: и хороший оратор, и симпатичный парень, и один из лучших в области заворгов – понял, что находится в гнезде, где вырастают будущие бюрократы и партийные функционеры, в большинстве своем профессиональные лизоблюды и проходимцы...


Карасев за год работы в РК ВЛКСМ так и не смог понять, зачем нужны планы по приему в комсомол и липовые отчеты о мероприятиях, которые никогда не проводились...


Доконал его один случай. Во время отсутствия обоих секретарей райкома в секторе учета недосчитались чистого бланка комсомольского билета.


Это было ЧП. Узнав о случившемся, из обкома примчалась белокурая секретарь по идеологии Ангелина Брицина. Собрав аппарат райкома, встала над столом, уперлась в него длинными руками и с высоты своего роста, словно с неба, почти прокричала низким надтреснутым голосом:


– Доигрались, мать ваши! Я сейчас поднимусь на второй этаж в райком партии. Вон, на стуле, висит моя кожаная сумочка. Чтобы через десять минут бланк билета лежал в ней. Иначе всем будет плохо...


Билет никто не положил. А плохо было только Валентину Карасеву да заведующей сектором Зиночке Крахмальниковой. В тот же день на заседании бюро их обвинили во всех смертных грехах и постановили от работы обоих освободить.


Несколько дней с Валентином беседовал человек из органов – белесый молодой человек с серыми, будто стальными, неподвижными глазами. Человек допытывался, кому он, Карасев, передал бланк комсомольского билета. Валентин твердил одно и то же: о билете ничего не знаю, виноват в пропаже я один, Зинаида Крахмальникова ни при чем...


Из райкома комсомола Карасев ушел в НИИ оборонного характера (с устройством снова помог тесть), принял участие в разработке очень важного прибора для освоения космоса, а вскоре защитил кандидатскую диссертацию.


Институт был на подъеме. Валентин Иванович успел получить правительственную премию, стать серебряным медалистом ВДНХ и съездить в творческую командировку в ГДР. Но тут грянула «перестройка», и все стало медленно, но верно лететь в тартарары. К девяностому году от когда-то знаменитого НИИ осталась лишь тень, а после развала Союза исчезла и она...


Тесть потерял свой пост, а вскоре и умер от обширного инфаркта, не выдержав всеобщей вакханалии, творящейся в стране. Валентин Иванович почти два года сидел без постоянной работы. До тех пор, пока Варвара случайно на какой-то презентации не встретила Эдуарда Леонидовича.


* * *


Что движет человеком? Что поддерживает его в жизни? У каждого свой ответ. Валентина Ивановича в самые тяжелые минуты спасала память о детстве. Спасал их домик с земляным полом, спасала тихая песня матери, склонившейся над Степкиной люлькой, подпевающая ей январская вьюга за окном, спасали мартовские ручьи, убегающие по канавкам между потемневшими молодыми стволами вишен и яблонь в отцовском саду.


Сад отец любил как-то по-особому, жадно и трепетно. Тщательно подбирал саженцы, вечно менялся с соседями сортами, читал специальную литературу. В результате сад вырос на загляденье. Осенью отец гордился налитой антоновкой, краснобоким штрифелем, сладкой, словно конфета, грушовкой. Сад помог их семье выжить, когда бабка Меланья, вконец разругавшаяся с невесткой и сыном, выгнала их вместе с двумя малолетними сыновьями из саманной хаты, записанной на ее имя. Несколько месяцев пришлось жить на съемной квартире. Пока бабка не заявилась мириться. Вернулись.


Продолжение читайте в печатной версии третьего номера журнала "Петровский мост"за 2015 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати".

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Среда, 23 августа 2017 г.

Погода в Липецке День: +27 C°  Ночь: +12C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

«Школа здоровья» на новый лад

Любовь Мархасина
// Здоровье

И уезжать не хочется...

Елена Панкрушина
// Образование

Стратегия успеха

Светлана Труфанова, начальник отдела долговых обязательств и государственной собственности областного управления финансов
// Экономика

«Великое переселение»: продолжение следует

Дмитрий Цибулин, ведущий консультант отдела финансирования отраслей экономики управления финансов Липецкой области
// Экономика
Даты
Популярные темы 

Кооперативный рассвет (ФОТО)

Ольга Головина // Экономика

«Мы всегда одни из первых на выставке...»

Александр Хаустов // Сельское хозяйство

Приехал и поел! (ФОТО)

Мария Завалипина // Общество

А осенью поедем с ветерком…

Николай Рощупкин // Общество

«Луч солнца» – символ Липецка

Евгения Ионова // История



  Вверх