lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
28 сентября 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Квакушки в кляре

Рассказы
28.09.2015 "Петровский мост". Андрей НОВИКОВ
// Культура

Достоинство Ивана Петровича


Всю жизнь Иван Петрович работал в женском коллективе, в небольшой химической лаборатории при заводе, слыл закоренелым холостяком, несмотря на то, что уже разменял пятый десяток. Жил он в рабочем общежитии, в девятиметровой комнате, правда, с сантехническими удобствами в виде душа и унитаза. Эту маленькую комнату Иван Петрович безропотно делил с художником-оформителем Володей Прониным. А чудаковатый, сухонький, с масляными, карими глазками художник женился и разводился каждый год. Выбирал он подруг жизни в большом теле, имел нервную привычку все время подтягивать штаны, зимой и летом носить калоши и напиваться в одиночку. Четвертинка водки все время лежала в бачке для унитаза. Зайдет Володя в туалет грустным, а выйдет румяным и веселым.


Отец Пронина когда-то был шофером председателя райсполкома, с барского плеча ему досталась списанная «Победа». Автомобиль, сделанный в 1949 году из немецкого железа, был совершенно не подвержен времени. «Победа» досталась художнику по наследству и стояла всегда наготове, прямо под окнами общежития. На автомобиль женский пол реагировал всегда положительно и способствовал любовным успехам.


Впрочем, за этот автомобиль Володя Пронин получил условный срок. Очередная жена как-то загуляла, художник нашел неверную на соседней улице во времянке, голую, пьяную и в компании трех мужиков. Разгневанный Володя привязал веревкой супругу за бампер «Победы» и потащил по улице. Автомобиль медленно полз по зимней наледи, привязанная к нему рыжая, толстая, совершенно голая баба отчаянно выла. Прохожие вызвали наряд ППС. Супругу художник не покалечил, однако уголовное дело и условную судимость – два года за хулиганство – он получил.


Жизнь с похотливым художником и его неудачные романы с дородными женщинами вовсе отвратили Ивана Петровича от мысли создать семью. Впрочем, жил Иван Петрович в комнате в основном один, так как художник часто обитал у очередной жены. 


В женском коллективе Иван Петрович был предметом для постоянных насмешек. Сотрудницы лаборатории давно перестали видеть в нем мужчину, при нем примеряли нижнее белье и сплетничали с интимными подробностями о своих знакомых и мужьях. Иван Петрович тихо сидел за своим столом, уши его горели, а когда становилось совершенно невыносимо – выходил нервно курить на улицу. Однако все годы сотрудницы не оставляли попыток устроить личную жизнь Ивана Петровича. Как-то они познакомили его с тихой, разноглазой портнихой Катей. Знакомство состоялось на трамвайной остановке, где Иван Петрович чинно раскланялся перед дамой и вручил ей пластмассовую розу, совершенно ядовитого цвета. Глядеть на Катю было кавалеру очень любопытно, Ивану Петровичу совершенно не удавалось сфокусировать в своем сознании ее лицо, разные глаза портнихи – один голубой, а другой зеленый как будто дробили ее черты. Но парочка, перекинувшись несколькими ничего не значащими фразами, села в вагон, а через остановку в трамвай вошел контролер, и тут неприятно выяснилось, что Иван Петрович купил билет только себе и несостоявшуюся невесту контролер со скандалом вывел на улицу. Хитрый Иван Петрович отвернулся к окну и равнодушно смотрел через грязные подтеки стекла на осеннюю улицу. Правда, он впервые в жизни остро почувствовал свое сердце, нет, не боль, а какое то странное ощущение пауз между его биением.


Но после этого скандального сватовства женщины из лаборатории Ивана Петровича уже не пытались с кем-то познакомить.


Этой же осенью коллектив лаборатории послали на помощь местному колхозу, на уборку картошки. В автобусе неунывающий Иван Петрович с удовольствием уплетал припасы сотрудниц, шутил. В поле, а день в конце сентября выдался необычно жарким, Иван Петрович разделся до семейных трусов. Но лопату в руки так и не взял. Он достал из сумки маленькую скамеечку, какую обычно гитаристы ставят под ногу, и уселся загорать. Изредка Иван Петрович подходил к работающим женщинам с увесистым бруском:


– Может, кому лопату наточить?


Но в ответ неслось задорное:


– Лучше себе хрен подточи!


Сотрудницы, не разгибая дородных спин, вовсю обсуждали субтильную фигуру Ивана Петровича, его острые колени, тощий, но отвисший живот, сутулую спину.


– Глядите, уселся малахольный, – сетовала начальник лаборатории Татьяна Семеновна, – а может, бабы, проверим, мужик он вообще или нет?


После этих слов, женщины, словно сговорившись, бросили лопаты и двинулись к Ивану Петровичу. Товарки ловко свалили его в сухую ботву и сняли с изумленного сослуживца семейные, в голубых слониках трусы.


– Бабы, да у моего внука-первоклассника и то больше! – гоготала Татьяна Семеновна, Иван Петрович только сверкал глазами и, криво улыбаясь, натягивал трусы. Женщинам в ответ он ничего не сказал, а по возвращении из колхоза написал заявление в товарищеский суд, дескать, женский коллектив, взял и ущемил мое мужского достоинство путем неожиданного голого раздевания. 


Если кто еще помнит, товарищеский суд в СССР был выборным общественным органом, призванным активно содействовать воспитанию граждан в духе коммунистического отношения к труду, к социалистической собственности, соблюдения правил социалистического общежития, уважения чести и достоинства граждан. А главная задача незабвенного товарищеского суда заключалась в предупреждение правонарушений и проступков, наносящих вред обществу. Товарищеский суд был призван воспитывать методом убеждения и общественного воздействия. 


Только художник Пронин заявления Ивана Петровича не одобрил:


– Дурак ты, Петрович, бабы к тебе сами полезли, а ты свой мужской момент упустил…


Через несколько дней в обеденный перерыв в лабораторию заглянул Илья Сергеевич Савельев, грозный председатель профкома завода и одновременно председатель товарищеского суда. 


– Иван Петрович, – чинно обратился Савельев к потерпевшему, прошу сегодня к 17.00 явиться в красный уголок на заседание товарищеского суда.


Народу собралось немного, но и этого количества хватило для соленых шуток, повисших в воздухе, когда собравшиеся узнали, в чем провинились перед Иваном Петровичем женщины из лаборатории.


Призвав собравшихся к порядку, Савельев предоставил слово «потерпевшему» от женского любопытства Ивану Петровичу. Пока Петрович рассказывал историю своего обнажения в чистом картофельном поле, смех в зале часто перерастал в гул, а председательствующий, еле сдерживая улыбку, листал книжку «Положение о товарищеских судах».


Вызвали единственного свидетеля, шофера автобуса Мишу Сизова. Миша был не совсем трезв, но на это уже никто не обращал внимания. 


– Да что я видел? – переспросил сам себя Миша. – Видел издали его голую задницу, бабы вокруг него столпились и хохотали, я думал, что Петрович нагишом загорать собрался. Ну, сняли с него трусы – не велика беда, все ведь шутки ради. Почему сразу суд? Больше мне сказать нечего…


Наконец попросила слово главная виновница происшествия Татьяна Семеновна, она, не моргнув глазом попросила извинения у Ивана Петровича от всего коллектива лаборатории, попутно похвалив его, как добросовестного работника, однако в конце своего длинного монолога все же не удержалась: 


– Все бы ничего, да не мужик он на самом деле…


– Хватит таких оценок! – возмутился Савельев, задумчиво рассматривавший все это время суровые портреты членов Политбюро. – Иначе мы вас оштрафуем за неуважение к суду!


– А что такого? – улыбнулась Татьяна Семеновна, – Судите нас, право ваше!


Слова ее потонули в очередной волне хохота. Поняв, что суд пора закруглять, Савельев заявил, что решил прекратить прения, и пригласил всех членов суда в соседнюю комнату на совещание. Выбор наказания для женщин был невелик. Товарищеский суд мог объявить общественное порицание, либо ходатайствовать перед администрацией об объявлении выговора, либо о наложении штрафа от 10 до 30 рублей. Рассудив, что общественное порицание и выговор для работниц лаборатории – пустой звук, заседатели проголосовали за штраф, да и то минимальный, в 10 рублей, и взыскать его следовало с Татьяны Семеновны, заведующей лабораторией. 


Уходил Иван Петрович с заседания товарищеского суда, как побитый. Еще бы, за какие-то 10 рублей с него бабы в поле прилюдно и совершенно безнаказанно, сняли трусы, потешались над его мужским достоинством. Более того, смеющиеся товарки уже в импровизированном судебном зале стали собирать на этот штраф по рядам и передавать деньги Татьяне Семеновне. Сбросились не только на штраф, но и на праздничный стол, за который еще и позвали Ивана Петровича, чтобы выпить «мировую».


На следующий день Иван Петрович написал заявление об увольнении и, отработав положенные по закону две недели, выписался из общежития и уехал из города. Соседу по комнате, художнику Пронину, Иван Петрович лишь тихо сказал, что решил вернуться в деревню и первое время будет жить у сестры.


Квакушки в кляре


Когда портной Николай Васильевич Усков выходил из запоя, его жена Людмила Ивановна запирала мужа в квартире на ключ, по его же настоятельной просьбе, и Николай Васильевич шил брюки по заказу швейной фабрики, где много лет трудился портным-надомником. Шил он детские школьные брюки на резинке, по рублю за штуку. Мастер в такие дни успевал сшить до семи штук. Работа кипела, утюг шипел паром, ткань резалась и кроилась уверенной рукой, беспрестанно строчила швейная машинка. Рядом с портным на столе сидела собака породы болонка – Пушок. Николай Васильевич в работе беспрестанно полыхал папироской, изредка он втыкал папироску Пушку в зубы. Собака давно привыкла к табаку и послушно дымила тлеющим окурком.


Работать надомником портного пристроила его жена, которая тоже трудилась на швейной фабрике. Людмила Ивановна стеснялась внешности мужа – Николай Васильевич в детстве отморозил кончик носа и ходил всю жизнь с небольшой черной повязкой. Виной всему была мачеха Ускова, которая выгнала его из дома десятилетним ребенком за какую-то мелкую провинность, и ему пришлось несколько дней ночевать на улице, в стогу сена, пока не вернулся из командировки отец. Мачеху он выгнал, но Николай остался на всю жизнь без носа. Вскоре буквально исчез в никуда его отец – офицер НКВД. От родителя ему остался только толстый кожаный семейный альбом, который отец прятал в холщовый мешок от посторонних глаз и даже от собственного сына. С этим альбомом его и забрала к себе единственная родная душа – тетка, сестра матери. А мать Николая умерла при его рождении. Тетка этот альбом велела спрятать и никому не показывать. Но почему, он понял только когда вырос. На дореволюционных фотографиях были предки Николая Васильевича, представители известной дворянской фамилии. Но ничто в этом пареньке не указывало на отпрыска знатного рода. Коля был маленького роста, с большими ушами, несмотря на отсутствие носа, стал заметным школьным комсомольским активистом.


После средней школы он выучился на портного, некоторое время работал в Москве, в одном из армейских ателье, но через некоторое время вернулся в родной город и хвастался тем, что когда-то пошил шинель маршалу Буденному. В заказчиках у некогда столичного портного ходил буквально весь город. От шальных денег Николай пристрастился к алкоголю, и от этой пагубы не спасла даже женитьба. Людмила и представить не могла, что выйдет замуж за безносого парня, но Николай так расположил к себе ее многодетных родителей, что они поставили дочери ультиматум: либо выйдешь замуж за портного, либо можешь уходить из дома на все четыре стороны. Дескать, хватит на родительской шее сидеть. Девушка несколько дней рыдала, но потом смирилась.


Работал Николай Васильевич быстро, заезжей на гастроли балерине он по настойчивой просьбе директора фабрики за одну ночь сшил шубу из нерпы. Шкуру этого зверя не брала ни одна швейная машинка, но Николай Васильевич шубу танцорке все же сделал, орудуя только толстой иглой и пассатижами. Расплатился с портным любовник балерины, худрук театра, вручив портному пятидесятирублевую купюру. В этот же день, Николай Васильевич гонорар прогулял в ресторане «Поплавок», который в то далекое советское время призывно качался на понтонах посреди Комсомольского пруда. Там Людмила Ивановна и нашла своего мужа. Николай Васильевич бренчал на гитаре модную тогда песню:


– А на кладбище все спокойненько…


Песню слушали местные забулдыги и верный пес Пушок с беломориной в зубах.


Супруги вырастили двух сыновей. Старший, Владислав, некогда подавал надежды как футболист, даже сыграл несколько матчей за молодежную сборную страны, но блестящую спортивную карьеру прекратила травма – разрыв мениска. Может быть, и был у него шанс вернуться в спорт, но операция прошла не совсем удачно, о футболе пришлось забыть. Потерявшийся в жизни Владислав стал тихим алкоголиком и фактически висел на шее у родителей. Целый день он пил с отцом дешевый «Солнцедар» и слушал записи Высоцкого на стареньком катушечном магнитофоне «Маяк». Младший сын – Игорь стал промышленным художником, удачно женился во время учебы в Москве в Строгановском училище на дочери директора автомобильного завода. Любящий отец отдал дочери и зятю министерскую квартиру на Ленинском проспекте, обставленную мебелью из карельской березы. Только на излете перестройки сын наконец-то пригласил в гости престарелых родителей, которых долгие годы стеснялся – привычная история выбравшегося в столицу провинциала. Жена Игоря Лариса была известным искусствоведом, постоянно ездила в Париж, слыла поклонницей всего французского. Детей у них не было, избалованная Лариса панически боялась рожать.


Родители ехали в Москву к сыну в фирменном поезде. Николай Васильевич выпросил две бутылки вина в ресторане и утром на перрон Павелецкого вышел с помятой физиономией. Сын заметил родителей в дверях вокзала и посигналил через опущенное стекло югославского автомобиля «Застава», купленного на чеки Внешпосылторга.


Николай Васильевич автомобилю удивился, вроде по внешности наш «горбатый» запорожец, но был в авто некий забугорный лоск, изящные линии кузова, покрытого белой и очень качественной эмалью, тщательная отделка салона, лишенного советского минимализма. Машина двигалась по широким, тогда еще полупустым московским проспектам, престарелый портной восторженно крутил головой, вспоминая свою московскую послевоенную молодость. Столица изменилась, разрослась, а он помнил ее еще полубарачной, с черным снегом от многочисленных угольных котельных. 


Пока муж с родителями был в дороге, невестка решила попотчевать дорогих гостей экзотическим блюдом – лягушачьими лапками. Накануне она купила их в замороженном виде в Елисеевском гастрономе. Секрет приготовления блюда она познала во Франции, заключался он в специфическом сырном кляре, с виду похожем на вязкую темную карамель.


После дежурных объятий и поцелуев родственники сели за круглый стол в огромной кухне с барной стойкой и массивным буфетом. Людмила Ивановна есть лягушек не стала, еле заметно фыркнула и, чтобы не обидеть невестку, ковыряла вилкой кляр.


– А вы попробуйте, настаивала невестка, это необыкновенно вкусно.


– Да знаю я, – смутилась Людмила Ивановна, – мы в детстве в войну и после войны лягушек на реке ели.


– И ракушки пекли на костре, – добавил Николай Васильевич, уже раскрасневшийся от первой рюмки доброй столичной водки, – ракушками и свиней кормили.


Игорь только хмыкнул, идею супруги с приготовлением лягушек он не одобрил, но промолчал.


А Николай Васильевич с интересом хрустел лапками земноводных.


– Не правда ли, – жеманно заметила невестка, – похоже на вкус нежной курятины?


Николай Васильевич, однако, никакого сходства не замечал. Лягушачье мясо отдавало тиной и казалось ему совершенно безвкусным. Он посмотрел искоса на Людмилу Ивановну, и она ответила ему таким же понятным взглядом, в котором читалось только одно: «Вот как они в столице с жиру бесятся!» В глазах Николая Васильевича коричневый карамельный фритюр давно перемешался с таким же коричневым паркетом и добротной темно-коричневой румынской гостиной мебелью. Николай Васильевич испытал вдруг необычное ощущение, будто он сам и есть лягушка в кляре.


– А я нахожу, что вкус сладковатый и похож не на курицу, а на свинину, – решил поддержать жену Игорь, уловив раздражение родителей.


Повисла неловкая пауза, Людмила Ивановна только незаметно ткнула захмелевшего супруга в бок. Но ей в тарелке, в отличие от мужа, виделась другая картина. Лягушачьи лапки поразительно напоминали дебелые девичьи ноги на деревенском пруду, и от этого еще больше подкрадывался к горлу предательский ком тошноты… 


Больше сын и невестка родителей в гости не приглашали. А Николай Иванович часто рассказывал эту историю во дворе своим приятелям-собутыльникам:


– Ну и жену сын себе выискал – отца и мать, курва московская, квакушками в кляре встретила. Какая жадная! Да и сынок – подкаблучник отчудил, лягуху со свининой на вкус сравнил. Это же сколько в болоте нужно свиней наловить?!


Мезальянс


Председатель коммерческого банка Игорь Иванович Кулаков воспитывал своего единственного сына Артема весьма сурово, несмотря на постоянно росшее благосостояние банкирской семьи. Сам Игорь Иванович разбогател только на склоне лет, когда ему минуло пятьдесят. До этого, в советское время, он долгие годы работал ревизором, практически всю трудовую жизнь советского финансиста прожил на небольшую зарплату. Несмотря на грозную должность, Игорь Иванович никогда взяток не брал. Была в нем некая врожденная косточка финансиста и строгое понятие о деловой репутации, которые не выбили в нем даже лихие 90-е годы.


Все изменилось в одночасье, с приходом рыночных реформ. Тогда разрешили открывать коммерческие банки, правила были еще довольно просты, законы не отработаны, а потому Кулаков довольно легко учредил областной коммерческий банк, затратив на это выгодное предприятие по нынешним временам совершенно смешные деньги. Финансовый опыт у Игоря Ивановича был огромный, были хорошие связи, и банк успешно развивался, особенно первые три года, когда в городе еще не было конкурентов, не было экспансии столичных и иностранных банков. Несмотря на возрастающие доходы, Игорь Иванович, воспитанный на советском аскетизме, продолжал жить внешне небогато и просто. Семья занимала одноэтажный четырехкомнатный дом на окраине города, этот дом Кулакову помогал еще строить его тесть, всю жизнь проработавший начальником смены на местном кирпичном заводе. Дом был небольшим, но со всеми удобствами, а кроме того, при доме находился еще и большой гараж, вмещавший четыре автомобиля. У Игоря Ивановича было хобби – чинить машины, в прежние времена это давало еще хороший приработок к советской ревизорской зарплате. Кулаков и свою первую машину собрал своими руками, купив в конце 70-х годов разбитый «Москвич». Эту привязанность к автомобилям он привил и своему сыну Артему. Артем лет с восьми уже не отходил от отца в гараже, за руль сел в двенадцать, а когда поступил на первый курс автодорожного института, отец купил ему новенькие «Жигули», чтобы парень зарабатывал на карманные расходы частным извозом. Уже на старших курсах института Кулаков помог сыну открыть частную автомастерскую. Он всегда приговаривал:


– Мне для тебя ничего не жалко, но я хочу, чтобы ты сам научился зарабатывать деньги и понимал, как тяжело они достаются!


Сын с отцом не спорил, он знал, что все равно единственный наследник, а у родителя уже есть крупные счета не только в России, но и за рубежом. Он понимал, что отец просто боится жить на широкую ногу, когда вокруг предпринимателей и банкиров расстреливают бандиты и отнимают бизнес. 


Кулаков-старший не поддался даже на настойчивые уговоры супруги, которой хотелось жить не в одноэтажном доме, а в хорошем трехэтажном коттедже с бассейном и альпийским садом. Коттедж этот предлагали купить хорошие знакомые семьи, владельцы сети аптек, которые, разбогатев на родине, засобирались на ПМЖ во Францию. Кулаков долго думал над этой покупкой, но в итоге сурово сказал жене:


– Погоди, Люда, еще не время…


Артем рос замкнутым молодым человеком: учеба, работа в гараже. Единственным развлечением, и тоже работой, был приработок таксиста. Колеся по городу, Артем в поисках пассажиров порой близко знакомился с людьми. Так холодной октябрьской ночью он увидел на дороге голосующую не совсем трезвую девушку. Ее звали Лена. Девушка была стройна, красива, на внешность была не хуже топовой модели. Но ни о какой модельной карьере не могло быть и речи – она страдала алкоголизмом. Скорее всего, влечение к спиртному было наследственным. Отец девушки – Валерий Иваныч, был совершенно спившийся полуидиот, который бомжевал при живой жене и целыми днями в пьяном бреду бессмысленно щелкам пультом телевизора. Артем стал часто приходить к Лене в квартиру. Мать Лены, Клавдия Семеновна, как обычно, жаловалась на мужа и дочь, а Артем, тайком по просьбе девушки приносил красное вино и сигареты, хотя сам к спиртному не притрагивался. Они стали часто бесцельно кататься по ночному городу, у Лены был знакомый фотограф – престарелый Артурчик. Артурчик любил снимать молодых девушек в стиле ню, угощал дешевым вином и сосисками. На стене у Артурчика была большая черно-белая фотография, на которой сам голый Артурчик бежал по сосновому лесу и нес на плече такую же голую Лену. Артурчик, глядя на эту фотографию, слащаво улыбался, а Лена, хохоча, говорила Артему:


– Не ревнуй, Артурчик давно импотент, от него и жена ушла из-за этого, девок он только фотографирует, гладит и щупает.


Жилище Артурчика и вправду было донельзя холостяцким – колченогая советская мебель периода хрущевской оттепели, а постоянный свет красного фонаря, который используют для печатанья фотоснимков, делал квартиру похожей на какой-то дешевый притон. Иногда они втроем играли в карты. Часто Артурчик удалялся по «срочным делам», оставляя, как будто специально, молодых людей наедине. Близость между ними в эти часы происходила, но было в этой близости что-то незаконченное. Артем так и не мог понять, чего же им не хватает. Было ощущение, что во время этой близости Лена будто ускользает от него. Но он чувствовал, что она ему непременно нужна.


Неожиданно для самого себя Артем в один из таких странных вечеров сделал Лене предложение. Она игриво посмотрела на влюбленного парня и ничего не ответила. Но Артем уже был уверен, что Лена согласится стать его женой.


В тот же вечер Лена рассказала об этом предложении своей матери. Клавдия Семеновна была женщиной очень практичной, даже беспробудный муж-алкоголик звал ее ласково «коробочкой».


– Выходи за него Лена, выходи, – замахала она руками на дочь, – какое счастье тебе подвалило, ведь папаша у него – банкир!


– Мама, – жеманно кривилась Лена, – ну не нравится он мне, не в моем вкусе, какой-то он примороженный. 


– Да брось ты это, – напирала мать, – они богатые, подживешься и уйдешь!


– Чему ты меня учишь?


– Да жизни я тебя учу, – не смутившись, отвечала Клавдия Семеновна, – все твои прежние хахали только с тебя тянули. А с этого ты сама хороший куш возьмешь, даже если семейная жизнь не сложится.


На следующий день в гости к невесте пришла мать Артема – Людмила Петровна. Она с удивлением рассматривала обшарпанную квартиру бушующих родственников. Брезгливость с ее лица не исчезла, когда ушлая Клавдия Семеновна с кривой, раболепной улыбкой жаловалась, что приданного за Леной никакого нет. 


– А что делать, – сокрушалась Клавдия Семеновна, – муж алкоголик, дочь растила на зарплату медсестры.


– Да нам ничего не нужно, – сухо отвечала Людмила Петровна, – лишь бы у сына жена была хорошая, он сказал, что любит вашу дочь. С этими словами женщина протянула Клавдии Семеновне увесистую пачку денег: – Здесь невесте на платье и еще на разные мелочи должно хватить, а кольца Артем уже у ювелира заказал.


– Я хочу в церкви венчаться! – заявила будущей свекрови Лена. – Артем не против.


– Девочка, над этим нужно серьезно подумать, – ответила Людмила Петровна, – это очень серьезный шаг…


– Я с вашим сыном хочу прожить всю жизнь, – потупив глаза, заверила ее Лена.


– Хорошо, – помягчала Людмила Петровна.


В тот же день, после ухода Людмилы Петровны, мать и дочь поехали на Петровский рынок, где купили дорогую куртку из входившего тогда в моду «нубука», несколько пар сапог и еще целую кучу турецкого трикотажа и диковинный фотоаппарат «Полароид». 


– Давно такой хотела, рекламу по телеку видела, – заверила мать Лена, – он сразу фотографии делает, прикольно. Сними меня мама в новой куртке!


Клавдия Семеновна боязливо сфотографировала дочь. Фотоаппарат зажужжал, и из него стала вылезать бесцветная плотная бумага, которая на глазах стала превращаться в фотографию.


– Чудеса, – улыбалась золотыми зубами Клавдия Семеновна, – ох Ленка, мы все деньги спустили.


О свадебном платье даже и не думали, Лена сказала матери, что одолжит платье у подруги, которая недавно вышла замуж.


Свадьба состоялась через месяц. Молодые действительно венчались в церкви, а после ЗАГСа невеста пожелала объехать семь мостов и на каждый повесить на счастье замок. 


Но длилось новое семейное счастье недолго. Через три дня молодая жена сбежала от Артема к фотографу-импотенту Артурчику.


У Артурчика она появилась глубокой ночью, нетрезвая и с целым баулом свадебных подарков. Лена отобрала самое ценное. Артурчик накормил гостью сосисками и уложил спать. Лена еще долго одиноко ворочалась в кровати и причитала:


– Только ты, Артурчик, меня понимаешь, не хочу я в чужом доме жить, там пахать нужно на свекра и свекровь. Я говорю Артему: «Почему твой отец нам квартиру не купил, да и машину… Хоть бы «опель», он же банкир!». А он мне, скотина, отвечает: «А почему твой отец нам квартиру и машину не купит?». Да еще заявил, что мы должны сами все заработать. Прикинь, Артурчик!


В ответ Артурчик только плотоядно кряхтел и согласно тряс головой. Спать он лег на старом пальто возле кровати своей молодой подруги и тут же захрапел. 


На следующий день Клавдия Семеновна и Лена отвезли дорогую куртку и подарки на садовый участок и, завернув в полиэтилен, закопали под яблоней. Они были уверены, что родители Артема придут их отбирать или предъявят их семейству счет.


– Ох, Ленка, – причитала, орудуя лопатой, Клавдия Семеновна, – как выпутываться теперь будем, банкир ведь кучу адвокатов нанять может, да у него в банке и собственные юристы есть. Гляди, засудит нас!


– Что ты, мама, – беспечно курила Лена, шевеля тонкой, словно приклеенной к губе сигаретой, – я что, заставляла этого дурака на себе жениться или подарки у него просила? Сам на свадьбе настоял.


Однако шли дни, недели, но никто из семьи Кулаковых их не беспокоил. Артем имел только долгий и неприятный разговор с отцом. Игорь Иванович запретил сыну даже пытаться возвращать сбежавшую жену:


– Будешь, дурак, думать хорошо, прежде чем жениться. Я тебе сам невесту найду. У моего бизнес-партнера замечательная дочка есть. А про это семейство алкоголиков забудь, считай, что мы еще легко отделались, коли ты с этой шалавой не успел ребенка зачать. 


Людмила Петровна тоже была рада быстро развалившемуся браку. Лена не понравилась ей сразу и категорически. Единственное, что ее печалило – венчание сына. «Грех большой!» – про себя причитала она. Но утешала себя тем, что в распавшемся браке сын не виноват.


Месяца через два она встретила Лену и Клавдию Семеновну у кассы в супермаркете. Она видела, как мать и дочь задрожали мелкой дрожью и многозначительно переглядывались между собой, пытаясь изобразить равнодушие.


Но жена банкира только молча измерила Лену и Клавдию Семеновну долгим брезгливым взглядом.

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Воскресенье, 22 октября 2017 г.

Погода в Липецке День: -2 C°  Ночь: -1 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Утешение в одиночестве

И. Неверов
// Культура

Деловые женщины объединились в комитет

Андрей Дымов
// Экономика

А у нас во дворе…

Ирина Вишнева, фото автора
// Общество

И на земле, и в небе

Ирина Черешнева, irina.ch@pressa.lipetsk.ru
// Общество
Даты
Популярные темы 

Не тяни резину

Марина Кудаева // Общество

Атака принесла успех: сильнейшим стал «Газовик»

Первенство области. Второй дивизион
Геннадий Мальцев // Спорт

Пауза не в масть

Денис Коняхин // Спорт



  Вверх