lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
20 июля 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

«Многостаночник» Прилепин

20.07.2015 "Петровский мост". И. Неверов
// Культура

В одной библиотеке я увидел выставку книг, на которой авторов бескомпромиссно поделили на «классиков», «культовых писателей» и литераторов просто «модных». К классикам, если мне не изменяет память, отнесли Бориса Васильева, Валентина Распутина. К культовым – Пелевина. К модным – Прилепина. Это однозначное ранжирование меня немножко удивило и сильно позабавило. Дано ли нам право так обходиться с современниками, заранее определяя их место в иерархии? Особенно если путь большинства из них далеко еще не завершен и чуть ли не по два раза в год они выпускают все новые и новые книги? Во всяком случае, завидная творческая продуктивность Захара Прилепина способна еще не единожды изменить отношение к нему, спровоцировать горячие дискуссии о том, что и как он пишет.


Интерес к Прилепину сегодня находится на пике. Его приезда в Липецк ждали где-то полгода как большое событие. И согласовать этот визит, похоже, было нелегко, потому как график жизни писателя весьма напряженный, насыщенный и даже перенасыщенный. Его отнюдь не всегда можно застать за письменным столом. 


Взять у Прилепина интервью так и не удалось. Обещанные мне полчаса для беседы сразу после встречи с читателями в Центральной городской библиотеке имени Сергея Есенина ушли у нашего гостя на раздачу автографов. Поклонники заблаговременно обзавелись прилепинскими книжками и выстроились в длинную очередь, непременно желая украсить титульные листы двумя строчками, написанными рукой автора.


Право, я не предвидел такого ажиотажа. В библиотеке был аншлаг. Причем пришли не праздно любопытствующие поглазеть на знаменитость вблизи. Поклонники задавали вопросы, не оставлявшие сомнений: Прилепин прочитан серьезно и внимательно. Поэтому вместо несостоявшегося интервью я решил предложить вам стенограмму диалога культового литератора с залом.


Но сперва еще немного предварительной информации о нем. Десять лет назад имя Прилепина знали разве что те нижегородцы, которым попадала в руки местная задорная газета «Дело». В ней будущий прозаик публиковался под разными псевдонимами. Но потом, по собственному его признанию, решил, что зря растрачивает жизнь на пустяки. И сел за роман «Патологии». Любовный сюжет нежданно-негаданно перерос в повествование о чеченской войне. Дебютная книга немедля оказалась в эпицентре острых дискуссий. Еще громче был резонанс от другого произведения Прилепина – «Санькя». Даже Владимир Путин, предпочитающий беллетристике труды историков и философов, проявил к нему интерес.


Так дальше и повелось. Сегодня кто-то называет прозаика самым ярким молодым писателем России, а кого-то он раздражает и злит. Для одних – он официальный околокремлевский автор. А некоторым кажется, что его просто слишком много. Он и телепередачу вел, и в кино снимается, и даже рок-группу организовал. Что касается книг, то они занимают уже целую полку на библиотечных стеллажах. Рядом с прозой и публицистикой самого Прилепина – составленные им сборники собратьев по перу, собрание сочинений Леонида Леонова. О политической и общественной активности писателя нужно говорить отдельно. Вот такой он пассионарный человек.


Воистину «поэт в России больше, чем поэт». Так что и на встрече с липецкими читателями речь шла не только о делах литературных.


О себе и своих предках


– Я приехал на липецкую землю как на свою малую родину. Мои корни – в селе Каликино. У меня есть право считать себя вашим земляком.


– Расскажите, Захар, о своих родителях.


– Вчера я был на могиле отца. Он умер в сорок семь лет. Природа его щедро одарила. Он преподавал в школе историю, увлекался музыкой, живописью – после него остались неплохие картины. Вняв настойчивым просьбам сына, тогда еще совсем мальчишки, его мать, моя бабушка, выменяла ему за двести яиц гитару. А позже отдала поросенка за баян. И парень без всяких учителей стал хорошо играть. Отца звали на все деревенские свадьбы.


Но мне кажется, послевоенное поколение не обладало стойкостью старших, тех, что выдержали и войну, и лагеря, и голод, не утратив жизненного тонуса. А в детях фронтовиков возник надлом. Оттого и моему умному, талантливому, великодушному отцу был отпущен недолгий век.


Ну а мама живет в деревне. Она работала медсестрой. Теперь пенсионерка. И, несмотря на возраст, по-прежнему очень красивая.


О политике, но не только


– Я человек политический, однако не политик. Нет у меня этих амбиций. Мне предлагали избираться в Госдуму – я отказался: писатель должен быть независимым. А политика… Я просто люблю мою Родину и хочу участвовать в ее судьбе.


– Вы близко к сердцу принимаете все, что происходит на Украине. Притом наблюдаете за трагическими событиями на Юго-востоке не только издали, но и вблизи. Тому, что вы там увидели, пережили, передумали, посвящена ваша только что изданная публицистическая книга «Не чужая смута». Чем, по вашему мнению, закончится противостояние Донбасса и Луганска Киеву?


– Я езжу на восставшие против бандеровской власти территории, доставляя туда гуманитарную помощь. Средства на нее собираю сам через Интернет. Это очень показательно. Ну, так ли ж много у нас в стране пользователей Фейсбука? Однако после моего обращения удалось собрать три миллиона. А через самое короткое время – двенадцать миллионов. На эти суммы мы приобрели продукты, лекарства и передали детским домам, домам инвалидов. Так вот, не думаю, что лет еще десять назад был бы такой вот отклик. Один этот факт говорит, что мы избавляемся от растерянности, разобщенности, равнодушия к себе самим и своей стране, которые были порождены во времена Ельцина. Мы, к нашему несчастью, концентрируемся, сплачиваемся в минуты роковые, перед лицом опасности. Да, десять лет назад не были возможны ни столь дружное, активное участие людей в помощи Донбассу, ни полумиллионное шествие «Бессмертного полка» в Москве. И тридцать пять тысяч мужиков из России, в том числе из вашей области, не пошли бы добровольцами воевать вместе с ополченцами.


А чем там все завершится… Тем, что Донбасс уже никогда не будет Украиной. К нему, возможно, присоединятся, кроме уже не считающих себя украинцами, еще какие-то территории. Но для решения этих вопросов, могу добавить, существует не только военные средства. Есть и иные пути и возможности.


– Как вы сегодня относитесь к российской власти, к президенту Путину? Вы ведь были нацболом, оппозиционером.


– Я против того, чтобы любить власть взасос. Но я и не патологический революционер, не желающий замечать важных перемен в жизни страны. Нынешнего поворота люди ждали давно. О нем писали Проханов, Лимонов, Дугин. Я имею в виду возвращение Крыма, возрождение национальных традиций, идеологию, которая опирается на военные победы России, на память о подвигах ушедших поколений. Когда-то за такие высказывания начинали обзывать «красно-коричневыми», зачисляли в маргиналы. В действительности это была нормальная патриотическая программа. Сейчас ее разделяет большинство наших сограждан, в том числе и во власти.


– А что вы скажете о нынешней оппозиции?


– Что касается девяностых лет, то для меня это было время оккупации моей страны. Я не терпел ту власть. И роман «Санькя» – о подвиге молодых людей, что остро воспринимают несправедливость происходящего вокруг. Чтобы остановить это зло, они готовы пожертвовать собой. Может быть, в том-то и заключается главный смысл свободы – выбрать самому свою жизнь и, если ты не в силах мириться с безнравственной, несправедливой реальностью, отдать ее ради изменения происходящего, которое ты считаешь злым и гибельным для сооте­чественников. 


В сегодняшней России почему-то любая оппозиционность ассоциируется с «белоленточниками». Они и сами так считают. Но есть другая оппозиция, другая интеллигенция – левая, патриотическая. В отличие от либералов она способна поддержать власть, если та работает для пользы России.


С чего начиналась «Обитель»


– Роман «Обитель» – крупное событие в современной литературе. Он удостоен престижной премии «Большая книга». Как родилась мысль писать о Соловецких лагерях?


– Этим я обязан моему другу, замечательному режиссеру Александру Велединскому. Он предложил работать с ним над фильмом о Соловках. И мы туда поехали. Первое впечатление незабываемое. Прекрасная природа, ощущение близости Бога и вместе с тем – память об ужасах, которые здесь творились. И не только в двадцатые годы минувшего века. Тюрьма на Соловках была всегда. И при царе. И при интервентах, державших в соловецких застенках большевиков, попавших в плен. То есть говорить о кощунстве советской власти, устроившей лагерь рядом с монастырем, – фарисейство.


Многовековая история Соловков вся невероятно интересна. Начиная с шестнадцатого столетия. Но я выбрал материал об ином времени. В ту пору на Соловках сидели семь тысяч человек: проштрафившиеся чекисты, священники, белые офицеры. При этом не следует забывать: Соловки все-таки отличались от лагерей, описанных Солженицыным и Шаламовым. На тот момент, несмотря на все жестокости заключения, большевики всерьез делали ставку на перевоспитание. Что из этого получилось, другой вопрос.


В общем, собрался я написать маленький рассказ о Соловках. Но даже несколько страничек вот так, с ходу не даются. И я стал собирать все о Соловках, о лагере, о людях, которые там находились. Собрал шестьсот книг. Два года читал, читал, читал и почувствовал себя внутри исторического контекста. Тема меня сама потащила. Из ста сорока персонажей «Обители» семьдесят имеют реальных прототипов. Я словно бы лично был с ними знаком. Не люблю писательского кокетства, когда публике рассказывают, будто творцу что-то диктовали свыше. Но с «Обителью» у меня и вправду случались почти мистические вещи. Иногда просыпался ночью и видел следующую главу, словно бы она уже готова.


Я все яснее осознавал неоднозначность моих героев. Допустим, начальника лагеря Эйхманиса. Вначале я к нему плохо относился. Однако постепенно открылось: с ним все непросто. На фото я видел красивое, волевое, злое лицо. У Эйхманиса было два образования, он знал два языка, на войне служил разведчиком. А дальше – ЧК. В двадцать два года он начальник спецназа Троцкого. В лагере на Соловках при нем происходили странные вещи. Для заключенных организовывались научные сообщества, работали три театра, были созданы четыре оркестра, издавались газеты, журнал. Дмитрий Лихачев в мемуарах честно свидетельствовал: у него хватало времени для научного труда. Никто не вправе отрицать жестокости и зверства. Но было и это. 


После Соловков, к слову заметить, начальник лагеря продолжил блистательную карьеру разведчика. А в тридцать восьмом его расстреляли как троцкиста. Эта биография не менее увлекательна, чем судьба Че Гевары.


О том, как выдумывать правду


– Я узнал: дочь Эйхманиса, точнее Эйхмана, Эльвира Федоровна, жива. Пытался ее найти. Встреча с ней нужна была для финала «Обители». Но поиски ничего не дали. И я решил: писатель имеет право выдумать, как приходит к ней в дом, как они беседуют, она что-то такое вспоминает.


И вдруг месяца через три после выхода «Обители» получаю письмо от Эльвиры Федоровны из Америки. Она давно туда переселилась. Я решил, что она порвет меня на куски. Но она не сердилась, а спрашивала: то, что я прочитала, навело меня на мысль, что у нас есть общие знакомые. Они и сообщили вам подробности обстановки моей квартиры. Кто это? Отвечаю честно: я ни с кем об этом не говорил, описание полностью придумано. В следующем послании эта женщина усомнилась в моих объяснениях. Вы, писала она, даже про книги на моих полках знаете все в точности. Так и не поверила.


Были и иные случаи, когда родственники, близкие моих героев подтверждали: мой вымысел достоверен. Теперь, когда у меня интересуются, где в «Обители» правда, где выдумка, я отвечаю твердо: все правда.


– Ваш роман в семьсот страниц на редкость легко читается. Как вы достигли такой легкости, прозрачности стиля?


– Я с детства любил наш Серебряный век. И эта стилистика, динамика, моторика текста – оттуда.


Возвращение забытого гения


– Как вы стали настолько серьезно, основательно заниматься Леонидом Леоновым? Мало того, что написали многостраничную книгу о нем, так еще и издали леоновское собрание сочинений.


– Спасибо за вопрос. В перестроечные годы Леонов фактически исчез с поля общественного внимания и интереса. Собственно, то же случилось со всей советской литературой, не исключая таких выдающихся авторов, как Алексей Толстой. Нам объясняли, что она ничего не стоит, потому что ее авторы обслуживали режим. Историю русской литературы двадцатого века сделали историей борьбы с советской властью. Между тем советская литература – явление колоссальное, может быть, небывалое по силе и масштабу. А мы так легко согласились с этим наследством расстаться. Это чудовищно.


И начал перечитывать книги тех десятилетий. Прочитал и собрание сочинений Леонида Леонова. Он меня потряс. Это огромный писатель, мыслитель, большой и мрачный человек. Его сочинения я издал из сыновнего чувства к мастеру. Сейчас, кстати, в Москве идет спектакль по последнему, вышедшему посмертно, леоновскому роману «Пирамида». С большим успехом идет. 


Зачем писателю кино


– Я играю в фильмах не потому, что считаю себя большим актером. Здесь есть доля хулиганства. Как это началось? Я с семьей живу в деревне. У меня нет ни телевизора, ни Интернета. Зато со мной собаки, кошки, конечно, дети, их у нас с женой четверо. А еще река…


И вот однажды мне звонят по мобильнику. Я выхожу из дома, ищу в деревне место, где сигнал отчетливее. Наконец слышу: здесь поблизости идут киносъемки, режиссер предлагает вам роль. Какую? Убийцы. Мне это не понравилось, я ответил, что не хочу. Но рассказал о занятном звонке домашним, и дети в один голос: папа, снимайся! Через две недели меня позвали снова. И я отправился на съемочную площадку.


Ну, вы, конечно, знаете, что кино снимают не по порядку, не эпизод за эпизодом, как написано в сценарии, а вразбивку. И надо же было случиться, что мне в первый же счастливый день надо было сыграть сцену моего убийства. Я хоть и киллер, но в этом финальном куске совершаю хороший поступок: прикрываю собой от пуль мальчика-подростка и погибаю. Мне стреляют в спину, пули разрывают одежду, сочится кровь. Для этого существуют отработанные кинофокусы: я должен не просто упасть, умереть, но и вовремя нажать на кнопки, вшитые в рубаху спереди, чтобы те самые отверстия появились. А во рту у меня была ампула. Ее полагалось раскусить, и тогда изо рта польется кровь.


Ладно, снимаем. Дубль, второй, третий, пятый, десятый. Все что-то не ладится. То я что-то не так сделаю, то мой партнер мальчик, то пули не взрываются, то ампула не раскусывается, то еще какая-нибудь накладка. Весь день длилась эта фигня. После двадцать пятого дубля мне захотелось убить режиссера.


Но остальные пятнадцать съемочных дней было гораздо легче. Наверное потому, что не меня убивали, а я убивал.


Сыграл и в фильме «Восьмерка» у Алексея Учителя. Это экранизация моей повести. Учитель опять дал роль злодея. Хотелось, конечно, сняться в какой-нибудь другой роли. Но он заявил, что этого нехорошего человека должен играть именно я.


– Актерство не отвлекает вас от писательства?


– Во-первых, мне интересно. А кроме того, писателю сниматься легко. Ведь в нем живет игровое начало, воображение натренировано. Маяковский играл в кино, Шукшин был прозаиком, режиссером, актером. Пушкин не играл, но, наверное, лишь по одной причине: при нем кино еще не изобрели.


– Вы говорили, что «Обитель» рождалась поначалу как основа для будущего фильма. Ее экранизация планируется?


– Да. Но не сразу. Необходимы деньги, причем не очень маленькие. Не хотелось бы портить, комкать замысел из-за скудости средств. Фильм-то будет в производстве сложный. Саша Велединский готов к работе. Но придется повременить.


Что дальше?


– О вас говорят в первую очередь как о мастере военной прозы. Вы и дальше будете писать преимущественно о войне, о политике или вернетесь к лирическому повествованию?


– Я буду писать про любовь, конечно! О том, что объединяет мужчину и женщину. Описать женщину, ее переживания – задача потруднее, чем повествовать о войне. Известный писатель Леонид Юзефович как-то сказал, что прожить двадцать лет с одной женщиной совсем не то же самое, что прожить по году с двадцатью женщинами. Я семнадцать лет живу с одной женщиной. Наверное, это дает себя знать и в моих книгах.


Что читать?


– Вы не могли бы назвать, к примеру, топ-5 книг? Что вы считаете обязательным для чтения сегодня?


– Да нет никакого топа! Вот у меня сыну семнадцать. Когда он был маленьким, я пытался навязать ему книги по своему вкусу, те, знакомство с которыми мне представлялось необходимым для интеллигентного, культурного человека. А он не хотел их читать, сопротивлялся. Читал всякую попсу, разных поттеров-гроттеров. Но теперь дозрел. И сам, без моего нажима, взялся за то, что я советовал. Главное – выработать привычку, тягу к чтению. А там каждый сам выберет нужные ему книги.


– Как вы относитесь к Сергею Довлатову?


– Хороший, талантливый писатель. Но юмор его, по-моему, несколько легковатый. Я такой называю парадным юмором, то есть для парадных гостиных. Тем не менее отношусь к Довлатову с уважением. Прежде всего – как к человеку. В эмиграции он не стал сводить счеты с Родиной. Только, насколько мне известно, в одном письме сорвался, позлословил. А вообще – вполне симпатичный персонаж.


– А что вы скажете об Иосифе Бродском?


– А что о нем можно сказать? Большой, настоящий русский поэт. Подчеркну: именно русский.


– Кого из современников вы бы поставили в один ряд с отечественными классиками?


– Ни себя, ни других нельзя соизмерять с классиками. Они недосягаемы. Хороший прозаик Анатолий Терехов правильно сравнил русскую классическую литературу со звездным небом.


К вопросу о ненормативной лексике


– Сейчас идет спор о праве литератора использовать бранные слова. Вы на чьей стороне – тех, кто требует полной свободы в их употреблении, или тех, кто настаивает полного их запрета?


– Ненормативной лексикой надо уметь пользоваться. Не моды ради, не для эпатажа. Исключить ее из литературы раз и навсегда? Не думаю, что это стоит делать. Тот же мат – данность русского языка. И бранные вкрапления мы обнаруживаем и у Шолохова в «Тихом Доне», и у Пушкина, и у Есенина. Так что я не очень-то понимаю, почему на моей книжке из-за двух ненормативных словечек ставится пометка 18+. Что получается в итоге-то? Прилепин для подростков под запретом. А пошлость телевизионщиков, копание в грязном белье, на чем сделал себе имя, предположим, Андрей Малахов, выходит, допустима и безобидна?


До новой встречи?


– Захар, мы знаем, что у вас есть своя музыкальная группа. Как бы ее услышать вживую?


– Да я с удовольствием приеду с нею к моим землякам. Если позовете – непременно приеду.

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Воскресенье, 22 октября 2017 г.

Погода в Липецке День: 0 C°  Ночь: C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Утешение в одиночестве

И. Неверов
// Культура

Деловые женщины объединились в комитет

Андрей Дымов
// Экономика

А у нас во дворе…

Ирина Вишнева, фото автора
// Общество

И на земле, и в небе

Ирина Черешнева, irina.ch@pressa.lipetsk.ru
// Общество
Даты
Популярные темы 

Не тяни резину

Марина Кудаева // Общество

Атака принесла успех: сильнейшим стал «Газовик»

Первенство области. Второй дивизион
Геннадий Мальцев // Спорт

Пауза не в масть

Денис Коняхин // Спорт



  Вверх