lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
20 июля 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Битва за остров

Отрывок из романа «Душа моя с тобой»
20.07.2015 "Петровский мост". Николай Карасик
// Культура

Вчера на двух катерах на остров прибыло наконец-то ожидаемое пополнение. Но, увы, это были не хорошо обученные солдаты, а вчерашние новобранцы, о которых обычно говорят «молодо-зелено», многие из них не только пороха не нюхали, но и бритвы-то еще в руках не держали. В инженерно-строительную роту старшего лейтенанта Троязыкова такой «товар» тоже поступил. И потому Михаил в казармы зашел сегодня сам, чтобы прямо с подъема присмотреться к новичкам. В распоряжения дежурного по роте не вмешивался. Наблюдал. Прошел за ротой и в столовую. Здесь к Михаилу подошел лейтенант Селезнев – стройный, щеголеватый паренек, какой-то необыкновенно светлый, то ли по причине льняных волос и ясного, лучистого взгляда, то ли благодаря веселому, добродушному нраву. Отдав честь Троязыкову, сказал:


– Вот это норд-ост! До костей продувает. А говорили: долго будет тепло.


Командир молча, но дружелюбно кивнул, не теряя из поля зрения новобранцев.


Легким жестом указывая в сторону новобранцев, Селезнев спросил:


– С чего начнем, товарищ командир, обучать-то? Видать, желторотиков привезли.


– Я – с огневой. Ты, Степан, – с рукопашной. Сегодня же! После завтрака, сейчас (вчера еще комиссар распорядился) политзанятия для новобранцев, а вот потом уж учить, учить. Я – стрелять, а ты – драться. Покажи им, дружок, приемчиков всяких побольше. И самбо, и бокса, и вольной борьбы. Пусть «старики» им посильнее намнут бока.


– Добро! Скажу, чтоб намяли… 


– Только без синяков и травм. Это тебе не ростовский ринг.


– Ну, командир, там с этим было строго. – В голосе Селезнева мелькнула обида.


Троязыков постарше Степана Селезнева. Ему вот-вот стукнет двадцать девять. Высок, плечист, в стане гибок, как гимнаст или танцор, в каждом скупом жесте ощутима не только физическая, но и духовная внутренняя сила, собранность, основательность. И красив, как-то непростительно красив. Среди собратьев-военных как гиацинт среди луговых колокольчиков. Белолицый, румяный, с темно-каштановым – с легкой волной по самому гребешку – ежиком густых волос, почти по-гречески правильными чертами лица. Вот только скулы чуть широковаты, и карие глаза – умные, проницательные, большие – глубже обычного посажены, да подбородок, темный от густой щетины, упрямо округл. Впрочем, эти черты лица придают его владельцу только более мужественный вид.


Степан слышал, как командир батальона Зудин однажды сказал о Троязыкове:


– Не мужик – конь необъезженный… Повернется, каблуками стукнет, что жеребец копытами… аж искры летят… А красив! Ведь родятся же люди! Глядя на таких мужиков, жалею иногда, что не бабой рожден…


При этом комиссар склонился к самому уху своего собеседника, капитана Козыря, и что-то прошептал, вероятно, неприличное. Капитан Козырь, как-то весь выгнувшись, даже привстав на цыпочки, захохотал. Но быстро справился с собой, собрался, возможно, приметив неподалеку Селезнева с группой солдат.


Степан и сам видел исключительную какую-то мужскую красоту и силу своего командира, любое его распоряжение выполнял особенно аккуратно и четко.


– Запищат, – продолжая теперь разговор, сказал о новобранцах Селезнев. – Чай, повременить с борьбой не мешало б?


– Нет, Степа, – мягко улыбнувшись, ответил командир. – Время не ждет. Куй железо, пока горячо. Немцы вот-вот могут нагрянуть. Что тогда с этими желторотиками делать? Посмотри на них: совсем дети.


– Немцы? Так и на море, и в воздухе у нас сильнейшее заграждение…


– Трепотня у нас сильнейшая. Когда б было так, не спешили б вывозить семьи военных. А то… вчера принято было решение срочно эвакуировать. Учись,Степан, мыслить логически. 


Сообщением Троязыкова Степан был явно обескуражен:


– И зачем только разрешили привозить семьи сюда? В мае-июне заво­зили, а теперь вывозить.


– Кто же знал, что война? Знал бы, где упасть, соломки подстелил бы. – И, помолчав, уже деловым языком военного человека, Троязыков распорядился:


– Проверь, как идут дела на строительстве девятого. Дзот должен быть сдан (вчера получил устный приказ) не позднее двадцатого. Укрепи бруствер стальным тросом. Распорядись, чтоб завезли валуны. Положить надо к бойницам огневых точек, но без меня не закреплять. Сам буду решать, как лучше укладывать. В этом вопросе у нас один только советник – Кравченко Вася. Я же на строительство казарм. Там что-то застопорилось.


* * *


В зале штаба торжественно и парадно. Новобранцы стоят навытяжку. Звучит гимн. Колышется полотнище боевого знамени. Знаменосцем почему-то сегодня капитан Козырь, подтянутый, статный, с блестящими, как перламутровые пуговицы, глазами, надменно поджатыми и порою нервно вздрагивающими губами.


Знамя водружается в пурпур из плюша под портретом Сталина. Командир батальона Дубовский говорит о военно-стратегическом значении острова Даго, на который «посчастливилось» попасть новобранцам, и соседних с ним Муху, Вормена, Эзеля, входящих в единую систему Моонзундского архипелага. Поясняет, что когда-то в результате многолетней войны Петр Первый отвоевал острова у шведов и присоединил их к России, что теперь, несмотря на то, что они принадлежат Эстонии, острова являются военными рубежами и России на Балтике, так как по ним проходит усиленная военизированная линия Финского залива, призванная защищать еще и Кронштадт с Ленинградом.


Дубовский просто и коротко рассказывает о самоотверженной борьбе и гибели защитников соседнего с Даго острова, самого большого в архипелаге, – Эзеля. О том, как под натиском превосходящих сил немецкого десанта защитники острова были разбиты и отброшены на Сырвский перешеек, но и там удерживали позиции еще в течение недели, непрестанно атакуемые врагом с суши и обстреливаемые с моря артиллерией с крейсеров и эсминцев.


В заключение командир выражает уверенность, что личный состав – в том числе и новобранцы – 36-го отдельного инженерного батальона Краснознаменного Балтфлота не посрамят русского оружия, славы славянской, своих пращуров.


Сменивший командира комиссар Зудин высокопарно и пространно говорит о необходимости защищать Родину. Убеждает, что делом чести явится и сама смерть во имя бессмертных идей великого Ленина. В продолжительных овациях тонут его последние патетические слова: «За Родину! За Сталина!».


От слов комиссара веет какой-то неискренностью. И, может быть, потому Троязыкова не покидает ощущение, что здесь он напрасно теряет время. Но что делать? Обязали присутствовать всех командиров рот. 


* * *


День выдался суматошный. Троязыков метался, распоряжался, упрашивал… С местной пилорамы весь материал наконец-то переправили к строящимся баракам. В бараках полным ходом уже мостили полы. Но, увы, не было по-прежнему обещанного шифера, не было и стекла. Начальник штаба Петр Ильич Жижка, «мировой мужик», как его называли между собой ротные командиры, посоветовал: «Звони, Миша, еще на базу, не бойся». Пришлось опять звонить. На вопрос: «Когда же будет?» – Михаил определенного ответа не получил. К сожалению, задерживался и печной кирпич с острова Вормена, обещанный с начала лета (на этот «злополучный остров» Михаил уже ходил на пассажирском катере, как говорят моряки, то есть, попросту говоря, плавал дважды, чуть не утонул, попав в страшный шторм, – а воз и ныне там).


Все это настораживало, вызывало недоброе предчувствие. «Вероятно, на нас вот-вот нападут немцы, и вряд ли удастся удержать остров. Именно потому в верхах не видят смысла в строительстве жилья. И не до того, видно». И Троязыков распорядился зарешетить крышу тесом сплошняком, как выражались плотники, и покрыть имевшимся на своих складах толем. «Скорее всего, и зимовать так придется. А будет шифер – положим на толь», – сказал он бригадиру рабочих. 


С новобранцами старший лейтенант Троязыков занимался всегда основательно (на этом он времени не экономил). Сегодня его радовало, что многие умеют неплохо обращаться с винтовкой, сравнительно метко стреляют.


– Винтовка, она как девушка. Требует бережного и нежного обращения, – шутил он. – Разобрать, почистить, смазать… И собрать… И без лишних запчастей…


Солдаты переглядывались, сдержанно посмеивались.


С автоматом было куда сложнее: почти никто его в руках-то не держал. А пулеметов Дегтярева большинство и не видело, даже ручных основного калибра. Освоение гранаты – и той – начинали с нуля. Радовало, что новобранцы имели хорошую физическую подготовку (спасибо матушке-природе да еще учителям физкультуры).


Заглянул в журнал, переданный ему дежурным от Селезнева, который проводил занятия в первой половине дня: у некоторых по борьбе стояло «четыре» и «пять». «Ну что ж, неплохо. Вот только бы успеть подготовить», – думал старший лейтенант, подводя итоги занятий. Из восемнадцати новичков понравились особенно двое. Николай Грачев – черноглазый крепыш, собранный, внимательный, хваткий; и Вовка Зайцев (именно так тот представился после меткой стрельбы в цель) – белобрысый, шустрый и как-то, на первый взгляд, не очень дисциплинированный. Понравились не только рвением. Старание, рвение (это понял Троязыков еще на срочной, в погранвойсках) присуще первоначально многим. Горят все, да многие прогорают: то ли «пороха» мало, то ли «сырой». Понравились прежде всего тем, что к оружию, к делу относились как к чему-то святому. Когда, например, Николай Грачев брал в руки автомат, на смуглых западающих от внутреннего напряжения щеках проступал румянец, а глаза становились по-взрослому серьезными и строгими.


Вовка Зайцев же, напротив, бледнел, но обретал какую-то судорожную решимость, весь трепетал, словно уже шел в бой.


Он как бы между прочим сказал Троязыкову тихо:


– Я, товарищ командир, родом из Поволжья. Моя бабушка – чистокровная немка. Немецкий в совершенстве знаю. Пригожусь, может? На призывном я скрыл это. Вдруг не так поймут.


Похлопав Зайцева по плечу, старший лейтенант ответил ему так же тихо:


– Буду иметь в виду. Но помалкивай пока об этом.


Сегодня суббота. И это радует Михаила. Потому что предстоит встреча с Катей. Эта девушка появилась в его судьбе всего три месяца назад. Приехала учительницей младших классов, сразу после Ленинградского педучилища.


«Поесть, принять душ и часок поспать. Сбросить с себя недельную усталость, – размышлял Троязыков, шагая к столовой. – Пора наконец объясниться, поставить все на свои места. Конечно, война, но такой девушки я уже определенно не встречу. Расписаться надо, срочно… Законной женой сделать».


Катя жила недалеко на квартире. Но в ее комнатушку с одним малюсеньким окошечком существовал отдельный от хозяев вход. Правда, в ее таинственном скворечнике, как она называла свою комнатушку, Михаил еще ни разу не был. Катя не приглашала, и он, понимая ее, не настаивал.


Вот этот маленький домик с аккуратным палисадником! Во дворе еще и теперь много цветов: рвутся, мечутся на пронзительном ветру во все стороны белые и желтые головки гордо-величественных хризантем, волнуются-шепчут иссиня-лазоревым морем сливающиеся в вечерних сумерках с густою листвой разноцветные головки астр, склонившихся в низком поклоне.


Михаил трижды тихонечко стукнул в окошечко. Дверь почти сразу скрипнула. «Ждала», – подумал он. Катя, широко отворив дверь, тихо сказала:


– Проходи.


В ее голосе он уловил решимость и тревогу. В комнате она еще раз повторила:


– Проходи, Мишенька, раздевайся, садись. – И указала на кушетку.


Михаил прищурился от яркого света семилинейной керосиновой лампы, висящей под низеньким потолком над самым столом.


В «скворечнике» – кушетка, перед нею у окна крохотный столик с ярко-красными астрами в граненом стакане и стопкой ученических тетрадей, напротив – самодельный платяной шкаф, кирпичный выступ плиты камина. Места даже и для табуретки нет. Катя в домашнем халатике из красного плюша, то ли расстроенная, то ли смущенная. Михаил обнял ее, она прильнула к его груди. Белокурые пушистые волосы волнующе пахнули сладковатым ароматом… Михаил вдруг ощутил, что Катя вздрагивает и, как показалось ему, легонько всхлипывает. Он отстранился на мгновение, чтобы заглянуть в любимые васильковые глаза. Обычно ироничные или озорные, теперь они были полны слез. Куда девался и их васильковый цвет?! Они были печально-серыми. Да и губы (такие красивые!) теперь дрожали и казались совсем невыразительными.


– Семьи военных эвакуируют. Я сегодня уже не проводила уроков. Детишки приходили только проститься. Понимаешь? Одни и с мамами. Ты же знаешь: в моем классе только дети военных.


– Да, завтра обещают корабль. Я слышал, – голос Михаила дрогнул.


Не раз Михаил в мечтах представлял, как он войдет в эту комнату, каким нежным и страстным будет это свидание. Он даже воображал себе почти от начала до конца разговор с Катей. Но теперь все складывалось не так. Суровая, беспощадная реальность ворвалась в мир их отношений. И Михаил почувствовал, что разговор надо начинать с самого главного.


– Катюша, будь моей женой, – сказал он тихо и твердо.


Она уткнулась лицом в грудь Михаила и как-то по-детски заплакала.


– Да, Миша… я мечтала об этом… но теперь… разве можно? Вот-вот здесь будут немцы.


Ее слезы прожигали гимнастерку, катились в душу его. 


– Назло всему! Войне, немцам. Ты будешь моей, слышишь? Нас ничто не разлучит! Милая, родная… завтра же зарегистрируемся – и ты уедешь… К моей тете в Воронеж. Не вечность же будет длиться эта война. Закончится – приеду за тобой… Ты знаешь, а я тебе кое-что принес. Прямо около твоих губ, в кармане, а то от слез размокнет.


Катя дрожащими руками достала из кармана гимнастерки маленькую шоколадку.


– Мишенька, ты неисправим. То цветы, то духи, то конфеты… Спасибо, милый. Но, чур, пополам.


Лицо Кати вновь обрело испытующе-ироничное выражение. Глаза просветлели, заискрились; веснушчатый носик, изящный, точеный, с чуть заметной горбинкой, вдруг вздрогнул уголками ноздрей; полуоткрытые губы, пунцовые, влажные, обнажили необыкновенно белые и ровные зубы, а щечки с небольшими асимметричными ямочками вспыхнули яркой кистью калины в хлынувшем из-за тучи потоке солнечного света.


Михаил долго, страстно и нежно целовал свою любимую, свою суженую. Они были вместе, единое целое, не могли оторваться друг от друга долго-долго. 


Близился рассвет. Условились, что Михаил сбегает к себе за документами, переоденется в гражданское, возьмет в свидетели Васю Кравченко, своего дружка, и к девяти часам придет – пойдут в загс.


Когда уже, одетый, Михаил выходил из комнаты, Катя вдруг окликнула его, кинулась к нему:


– Не уходи, Миша, не уходи. Я вспомнила: «Человек полагает, а Бог располагает…».


– Что ты, Катя, я же скоро буду…


– Нет, нет, не скоро… не будешь… не уходи!


Ошеломленный и обескураженный вышел Михаил. Мятущийся, пронизывающий насквозь ветер рванул на нем шинель. Но он и не почувствовал ветра. Он был весь в своем. «Что это? Дурное предчувствие или она просто до конца не верит мне?»


И решил, что как можно скорее должен вернуться. «Васька будет рад. Он уже не раз говорил: «Гарна дивчина. Смотри, не балуй. Не люба – оставь. С такой тешиться грешно». «Маме напишу – тоже будет рада», – продолжал размышлять Михаил. 


Небо вдруг озарилось страшными всполохами. Почти одновременно в трех… нет, пяти местах один за другим прокатились громовые раскаты, продолжительные, как будто заторможенные, с трудом прорывающиеся через какие-то преграды. Михаил знал, что подобные звуки доносятся с моря в момент сильного шторма. Но это было что-то иное.


Более мощные и близкие разрывы сотрясали воздух. Михаил содрогнулся: «Это же взрывы… Вот оно, началось». Остановился: «Куда бежать? Назад или вперед? Кате бы объяснить, что я обязательно приду. Успокоить бы. Нет, надо быть на месте… на месте… вот-вот прозвучит тревога. А что такое рота без командира?» И побежал. Рев «мессершмиттов» наложился на гул приближающегося артобстрела. По звуку Троязыков понял: летели к районному поселку, расположенному невдалеке.


Вскоре прогремели один за другим беспорядочные и разной силы взрывы где-то совсем рядом. И когда запыхавшийся Михаил уже подбегал к дежурке, услышал нескончаемый усиливающийся свист и беспрерывные разрывы сначала в районе штаба, потом все ближе и ближе к жилому массиву.


Уже через несколько минут рев и свист трассирующих пуль и снарядов различного калибра слились в сплошную канонаду. «Минометный обстрел. Прицельный. Так быстро? С кораблей? И десант, вероятно, высадился».


Оставшиеся в живых вспоминали, что этот день был самым страшным. На море горели не только наши военные корабли, катера, миноносцы, но и гражданские суда и многочисленные танкеры, стоявшие в порту и далеко за его пределами, снабжавшие горючим и флот, и авиацию.


Горело само море. Тысячи тонн воспламененного горючего, вырвавшегося из резервуаров и горящих судов, разлились по акватории. Ветер стремительно разносил его вдоль побережья острова Даго.


Казалось, горело и само небо, ибо его просто теперь не существовало. Черные и сизые клубы дыма метались там, где раньше было море, перемежаясь с языками пламени, оказывающимися порой неизвестно почему немыслимо высоко (то ли ветром поднимало вверх, то ли взрывной волной). Взрывы с разной силой в течение целого дня доносились со всех сторон. Стало ясно, что высадился морской немецкий десант. Возможно, и с самолетов забросили. Вот только определить место его расположения было нельзя: огонь велся, скорее всего, с трех сторон, так как свист снарядов порою перекрещивался дважды, буквой «ж».


Все пять взводов старшего лейтенанта Троязыкова заняли свои боевые позиции, артиллерия же, как того требовал командир батальона Дубовский, вела беспорядочный огонь по дальнему лесу, откуда, как предполагалось, и стреляли немцы. Но, судя по тому, что огонь неприятеля не уменьшался, приходилось думать, что враг все же дислоцировался в другом месте.


По траншее, согнувшись, скрываясь от пуль за бруствером и ощущая холодок в груди и невольное еканье сердца при свисте пуль и снарядов над самой головой, Троязыков прибежал к командиру ротной батареи Васе Кравченко. Тот метался от орудия к орудию в парах сизого дыма и утреннего тумана. То и дело его высокая фигура и лицо, обычно хитровато-добродушное, а теперь вытянутое и злое, озарялись короткими вспышками.


– Ядрена мать! – кричал Кравченко хрипло и басовито. – Наводку, наводку держи! Ленту новую ставь! Шо трясешься, як над бабой… не зевай! Снаряды давай… Куды прешь? Зенки вылупил, а ни хрена не бачишь! Вон третья-то! К третьей тащи… снаряды-то… куды под огонь? Пригнись, чертов олух! Ты куды пуляешь, сукин сын? Не бачишь, шо попусту? 


– Комбат! Комбат! – что есть мочи, чтобы быть услышанным, закричал Троязыков.


– А-а… ты. Рад, – козырнул Кравченко. По лицу его скользнуло нечто подобное улыбке.


– Прекрати по лесу палить! Что толку?!


– Я шо? Приказ был по лису…


– А своя голова на что? Нету их в лесу.


– Сам чую, шо нэмае. За лисом, в балке. Це ж ясно як божий динь.


– Так и стреляй.


– Есть, – козырнул Кравченко и буркнул еле слышно: – Тильки ж пустая трата снарядов, колы без прицелу… Да и не достать мелкокалиберными игрушками.


Рваными полянами света входило в свои нарушенные человеком права утро, медленно и несмело, с трудом превозмогая светом своим поглотившую все темень и гарь сражения.


Вернувшись от Кравченко, Троязыков вызвал к себе лейтенанта Селезнева.


– Степа, милый, не верится мне, что немцы в лесу. Зря снаряды тратим. Время упускаем.


Он закашлялся от новой волны удушающей гари, шибанувшей с порывом ветра с моря.


Селезнев, морщась, закрывал лицо рукавом. Брови сдвинуты. В глазах его тревожное напряжение.


– Обрати внимание, Степан, между нами и лесом… ближе, пожалуй, к лесу, на пригорке, – высокие деревья. Стоят невредимы. Снаряды – и наши, и немцев – пролетают над ними. Возьми связиста Белкина с собой, пистолет вот мой, бинокль… И – на дерево, самое высокое. Понял? Понаблюдай, откуда огонь. Поосторожнее… ползи вдоль озерца, потом по косогору. Не выказывайся. У них наверняка и наблюдатели с биноклями, и снайперы не нашим чета; одни винтовки с оптическим прицелом чего стоят. Потому, говорю, осторожнее. Заметят – пристрелят. Да и дело сорвешь. Ну, давай, дружок. Прикроем огнем, в дыму плохо видно. 


И крепко обнял Степана.


А через час с небольшим Степан доложил, что немецкая артиллерия сосредоточилась на открытом косогоре за лесом, что, по всей видимости, в ней около пяти батарей, расположенных в форме бастиона, что три батареи ведут огонь по нашей и соседним ротам, меняя последовательно прицел.


«Ба, – подумал Троязыков, – поэтому мины и летят к нам то под углом в сорок пять градусов слева, то в тридцать – справа».


Каково назначение двух тыловых батарей, которые молчали пока, Селезнев понять не мог.


«Возможно, резервные», – подумал Троязыков. И доложил о результатах разведки командиру батальона. Дубовский поблагодарил за информацию, но как-то слишком сухо, дал команду просчитать координаты фашистских батарей. Троязыков распорядился прекратить огонь, прочистить минометы. Вызвал к себе комбата. Когда тот подбежал, злой, недоумевающий, Троязыков миролюбиво, с легкой дружеской иронией сказал:


– Давай-ка, хохол, определим сначала координаты немцев. – И, тыча в карту пальцем, добавил: – Разведка донесла, что вот здесь пять батарей, причем три огневых: у леса, у излучины озера и около сторожки. Помнишь, в которой мы в самом начале июня, до войны еще то есть, твой январский день рождения с девочками справляли?


– Колы це и было, – пробормотал Кравченко.


Дрожащие руки его в мазуте, усы и щеки тоже в пятнах мазута и гари. Каска над самым ухом чуть смята (пулей или легким снарядом задело). Глаза как-то непривычно широко раскрытые, решительные.


Не прошло и часа, как две немецкие батареи, ничем не защищенные, открытые, перестали существовать. Третья была в стороне – минометы Кравченко, вероятно, до нее не доставали.


Несколько раз во время боя Михаил вспоминал о Катюше. Ему было страшно за нее. «Что там? Жива ли она? Вдруг попытаются эвакуировать? Может, корабль за людьми подойдет в другой порт острова? Да, но на чем туда, да и как… Нет, это невозможно. А если все же она уедет сегодня? Ведь я даже не дал ей ни адреса матери, ни воронежского тети, не взял и ее ленинградского».


Сердце холодело при мысли, что он может потерять ее навсегда. Телефон молчал: связь со штабом была прервана. Воспользоваться рацией Михаил не решался: согласно приказу на связь по рации первым выходить мог только штаб. В полдень, когда командир батальона вышел на связь, Михаил осмелился спросить о предполагаемой эвакуации мирного населения. Почувствовав какое-то замешательство Дубовского, сказал:


– У меня невеста – учительница младших классов Зарецкая. Волнуюсь, товарищ командир.


– Всех эвакуировали еще вчера. Понятно? И имейте в виду: возможно, наши разговоры неприятель пеленгует. Все важное только шифром. Ждите приказа.


Мелькнула мысль направить кого-нибудь из солдат с запиской к Кате. Мелькнула и погасла. «Ее и дома может не оказаться, да и имею ли право подвергать риску чужую жизнь? Погибнет человек здесь, выполняя свой долг, – одно; погибнет, выполняя мое личное поручение, – другое совсем. И потом, атака немецкой пехоты (вот и командир батальона предупредил!) может начаться в любой момент».


За этой мыслью подоспела другая: «Пока затишье, нужно срочно Селезневу окопаться под деревьями на случай нового артналета. Нельзя так больше рисковать».


Троязыков обдумал все детали, приказал прислать к себе двух добровольцев из новобранцев для исполнения особо важного задания. 


Сам же подумал: «Пусть закаляются». Позвонил Селезневу, пообещал прислать двух помощников-саперов, сказал: «Подробности с ними».


В дверь землянки одновременно протиснулись Николай Грачев и Вовка Зайцев, лица чумазые, напряженные, в один голос отрепетированно выдали:


– Здравия желаем, товарищ командир, вызывали?


– Добровольцы? – старший лейтенант обрадовался, что именно эти, отмеченные им орлы, явились теперь.


Троязыков показал в бинокль ребятам сосну, на которой находился лейтенант Селезнев, сказал, что благодаря Селезневу удалось частично вывести из строя немецкую артиллерию, что именно потому она теперь и замолчала, но может еще в любой момент начать обстрел, так как у противника еще целых три батареи, сказал, что ожидается «в гости» и немецкая пехота.


– Сторожевая вышка от нашей роты далеко. Эта сосна для нас теперь и есть сторожевая вышка. Мы, мне кажется, в эпицентре немецкой атаки. Приказываю: замаскироваться на дереве дополнительными сосновыми ветками. С той стороны дерева не показываться. Под деревом выкопать срочно землянку для отдыха и укрытия на момент обстрела. В дерево вбить скобы с нашей стороны, чтобы быстро лазить. Скобы разрешаю выдернуть из водонапорной башни. Живы будем – вобьем новые, а нет – вобьют немцы. Обещаю выдать снайперскую винтовку… через денек-другой. Выполняйте.


И когда мальчишки уже козырнули: «Есть выполнять!» – сказал:


– Передайте Селезневу, что я представлю его к награде. И прошу быть осмотрительнее. Берегите, парни, себя.


На щеках Николая Грачева пламенный румянец, глаза серьезные, внимательные. Вовка же Зайцев, напротив, бледнее обычного, глаза светящиеся, озорные, на губах дрожит едва сдерживаемая улыбка.


Через час Селезнев сообщил:


– Пополнение прибыло. Работа налажена. Наблюдаем передислокацию противника. Подтягивается артиллерия. Тремя огневыми точками к лесу. Также тремя языками ползет пехота. Вероятно, ночью пехота расположится в лесу на привал, а утром или раньше, ближе к рассвету, возможно наступление.


Старший лейтенант Троязыков поспешил передать сообщение шифром по рации командиру. Попросил включить в наградной список лейтенанта Селезнева.


Командир отвечал:


– Хорошо! Ты, Троязыков, достоин и сам награды. Молодец!


Солнце растворялось в дымчато-сером мареве, и день, едва начавшись, угасал.


Но именно этот день и показался всем нескончаемо долгим. С моря надвигался легкий туман. Начинало темнеть.


Катя объявилась сама. Неожиданно. Увидев ее, Михаил опешил. Он смотрел на нее какое-то мгновение так, как будто не верил своим глазам.


– Ты…– Он кинулся к ней, поднял на руки, закружил, целуя: – Боже, как я рад! Ласточка моя…


Она тихо, смущенно улыбалась, и на густых ресницах ее, в васильково-серых (возможно, от предвечернего тумана и все еще стелющегося дыма) глазах дрожали слезы.


– Не уехала? – спросил Троязыков, опуская ее на землю.


– Обещают ночью. Миша, можно я останусь? Санитаркой.


В сердце у Михаила что-то кольнуло. Он еле слышно проговорил:


– Боюсь я за тебя. Ведь это только начало. – И, прижав Катю к себе, прошептал мягко, нежно: – Я хочу, чтоб ты мне родила сына. И ждала, ждала. Понимаешь?


Было тихо-тихо. Ни единого выстрела. Затих даже ветер, бушевавший почти двое суток: то ли сам по себе иссяк, то ли смутился более жуткой стихии.


Комбат Кравченко глухо кашлянул сзади и, вытирая черные от орудийной смазки руки, кося взгляд в сторону, сказал:


– Можа, трошки повольничать дашь, командир? Потрапезничать хучь бы за цилый динь разик. Покимарить. Фриц, похоже, перетрудился, тоже отдыхать будя.


И как будто только теперь увидел Катюшу.


– Будь здорова, Катерина! Как жись?


– Я распоряжусь, Вася, – чувствуя свою оплошность, сказал Троязыков и побежал к связистам. Обернулся: – Я мигом.


Катя, заправляя вздрагивающими пальцами белокурые волосы под реденький платок из серенького козьего пуха, вымученно улыбнулась:


– Школа сгорела… и очень много домов в поселке… Хозяйский – тоже. У меня легкий чемодан пожитков. Кое-что все же успела вынести…


– Ты, слыхал, санитаркой хошь… – проговорил Кравченко. – Не дило… Не дило. Санитарок вин своих пруд пруди… Возьмут фрицы – сильничать будут. Ты, вишь, красивая, гарная дивчина. Ужасть. Нам, мужикам, шо? Мы и из полона утекем сразу. Табе жить ишо, хлопцив рожать надоть.


– Вон и Миша говорит, – выдавила из себя Катя, смущенная, низко опуская голову.


– Дило балакае командир. Вирь ему, любит вин тебя, любит. Вин в сорочке родився, счастливый ужасть який. Будя жив. Вирь ему – и жди. Вин по жизни иде як танк бронированный. Ему все нипочем.


А через час Михаил и Катя прощались. Троязыков рискнул все же поговорить с командиром (связисты восстановили телефонную линию). Спросил о возможной эвакуации. Оказалось, что ожидается пассажирский корабль, что он уже в пути, должен быть часов в двенадцать ночи, что корабль будет сопровождаться военными катерами, подводной лодкой.


– Так обещало, во всяком случае, начальство, – выразил свое мнение командир, вероятно, слабо веря в вероятность такой охраны.


И Троязыков договорился, что Катя поедет вместе со своими учениками.


Они сидели на широком валуне недалеко от почти безжизненного порта. Они были – глаза в глаза. Катя сидела у Михаила на коленях, укутанная шинелью. Они легко и плавно покачивались, словно уже уплывали из этого жуткого места. И было сладко с болью и горечью от пережитого за этот день и предстоящего расставания. И только когда в море тихо зарокотали моторы и люди хлынули, неизвестно откуда вдруг взявшись, в бухту, они опомнились.


Михаил взял в руки маленький Катин чемоданчик, оглянулся, окинул взглядом место их временного пристанища, словно прощался и с ним:


– Пора, пора. 


А Катя неожиданно сказала, вероятно, отвечая на вопрос, мучивший ее все это время:


– Папа говорил, что человек должен быть всегда там, где труднее, там, где этого требует долг. И еще: в тяжелую годину любящий должен разделить участь любимого. И потому я хотела остаться здесь, с тобой. – Она помолчала и, вздохнув, договорила как что-то важное, сокровенное очень членораздельно: – А мама учила: женщина должна научиться выполнять волю мужа, волю любимого. Любишь – значит, выполняй. А иначе, говорила она, не надо выходить замуж… Вот потому я и подчиняюсь тебе, уплываю. Но душа моя с тобой… Мишенька, не забудь адреса. И на главпочтамт, если что…


– Да, да…Катюш… А кто твои родители? Почему ты никогда о них не говорила раньше мне?


– Их арестовали в 37-м… Как врагов народа. Отец – инженер, авиаконструктор. Я осталась, потому что это случилось летом. Я гостила тогда у бабушки. Знаешь, а бабушка моя – урожденная княжна Черкасская – живет в Подмосковье, в Переделкино. У нее такая же, как у меня, фамилия – Зарецкая. Зовут Матреной Тимофеевной, как героиню Некрасова, помнишь?


Нет, Матрены Тимофеевны Михаил не помнил. Средней школы он не кончал. А в училище шел по ускоренной программе: шла война с финнами.


– Хорошо, Катюш, я запомню. И ты о родителях ничего не знаешь?


– Нет, ничего.


К пристани подошли три небольших пассажирских судна, а не обещанный корабль. Вдали, при входе в бухту, тарахтели два военных катера – охрана. Не было ни толчеи, ни криков. Все были предупреждены, чтобы вели себя как можно тише.


Дети словно и не были детьми: повзрослели за один день ужаса. Вот только тихих слез было с избытком. Когда и третье судно, на котором отбывала Катя, отчалило и, набирая ход, растворилось в ночи, Михаил вдруг ощутил горькую тоску и физическое изнеможение...


Продолжение читайте в печатной версии второго номера журнала "Петровский мост"за 2015 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати".

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Четверг, 24 августа 2017 г.

Погода в Липецке День: +22 C°  Ночь: +10C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
Даты
Популярные темы 

Кооперативный рассвет (ФОТО)

Ольга Головина // Экономика

Приехал и поел! (ФОТО)

Мария Завалипина // Общество

«Луч солнца» – символ Липецка

Евгения Ионова // История

Животноводы бьют рекорды

// Сельское хозяйство

Дорога по России начинается с Чаплыгина

Евгения Ионова // Культура

На чемпионской высоте (ФОТО)

Мария Завалипина // Общество



  Вверх