lpgzt.ru - Общество Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
9 апреля 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Общество 

Строка на камне

09.04.2015 "Петровский мост". Юрий БАКЛАНОВ
// Общество

Каждый раз, когда приближается этот праздник «со слезами на глазах», вспоминаешь ту огромную цену, которую заплатила наша страна за Победу: около 27 миллионов погибших на фронтах, замученных, умерших от голода. Эта цифра заставляет особенно глубоко и отчётливо осознать две истины: СССР не был полностью готов к страшной войне, не отмобилизован, не имел достаточно вооружений, а победу ковали массовый героизм, необыкновенная стойкость нашего народа и его неодолимое стремление защитить свою Родину от чужеземцев, как это не раз бывало в истории. 


* * *


 Мой отец, Бакланов Михаил Андреевич, старший лейтенант, командир пулемётной роты, пал смертью храбрых 2 марта 1943 года при освобождении станицы Красноармейской (ныне Полтавская) Краснодарского края, когда в очередной раз поднимал своих бойцов в атаку. Посмертно награждён медалью «За отвагу». Старший брат моей мамы, дядя Арсений, погиб где-то в Синявинских болотах под Ленинградом, а их племянник — студент Михаил — просто пропал «без вести». Младший мамин брат, старшина миномётной батареи дядя Вася, когда немцы пошли на прорыв под Новгородом, а на батарее не осталось мин, вместе с подошедшим отрядом морских пехотинцев схватился с немцами врукопашную. Был тяжело ранен, после госпиталей демобилизован, домой привёз подарок от командира морпехов — кортик за храбрость. Два моих двоюродных брата тоже пришли с войны инвалидами: один без руки, другой — с реконструированной челюстью. А в нашу маленькую деревеньку из трёх десятков призванных на фронт мужиков вернулись только трое. И это не является чем-то из ряда вон выходящим, а наоборот, точно вписывается в статистику, согласно которой девять из десяти солдат-окопников той войны были сельскими жителями.


* * *


 У писателя Виктора Конецкого я прочел довольно точное наблюдение: «Тот, кто вырос без отца и деда, всегда наделает в жизни больше ошибок». На своём опыте убедился, что это так. Мой дед по отцу умер ещё до моего рождения. Он служил приказчиком у заводчика, за что после революции загремел в лагерь, вышел, помогал организовывать колхоз, да сердце быстро отказало. Дед по отцу работал кузнецом на Соловках, в Сибири, пришёл инвалидом ещё с Первой мировой, кузнечил до самой смерти. Научил меня горн в кузне раздувать, молоток в руках держать, да что-то вроде наказа передал: «Вспомнишь меня, внук, доведут энти, из Москвы, Расею до ручки». 


Отец, в отличие от рассудительного деда, которого в деревне за ум и внешнее сходство с «всесоюзным старостой» звали «Калининым», был горячим и вспыльчивым. Мог переть на рожон до последнего. Но дома, как вспоминала мать, никогда не ругался. От своего отца унаследовал порок сердца. Считался мастером-краснодеревщиком, каких поискать. Учился ремеслу в городе Семёнове. У уроженца этого города известного поэта Бориса Корнилова есть такие стихи: «Усталость тихая, вечерняя зовёт из гула голосов в Нижегородскую губернию и синь Семёновских лесов». Эту не синь, но красу заволжских лесов он и передавал в дереве, когда своими руками делал мебель.


 Моя старшая сестра Зина запомнила отца живым. Вспоминала (теперь и она ушла в мир иной), что он очень любил детей. Своих и чужих. Когда он возвращался в деревню из райцентра, вся ребятня сбегалась к нашему двору, и каждому шкету доставалось по редкой тогда конфетке-подушечке. «Возьмёт тебя на руки, — словно слышу я голос сестры, — подкинет вверх, чтоб ты смеялся, а потом запоёт свою любимую песню «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой…» Кто тогда мог знать, что та гроза унесёт десятки миллионов жизней?


 Здоровье у отца было не ахти из-за порока сердца. Даже в армию не брали. Но началась Финская кампания — пошёл. В августе 1941 года снова был на фронте — под Смоленском, затем под Ржевом, где развернулось одно из самых кровопролитных сражений Второй мировой войны. Остатки подразделения, в котором оказался отец, целый месяц выбирались из окружения, питаясь одной мёрзлой картошкой с полей, пока не вышли к брянским партизанам. После обязательных проверок отца послали в Тулу, на курсы младших офицеров. Здесь-то в последний раз и видела его мама, приехавшая на свидание. А весной 1943 года пришла в наш дом похоронка. Женщины в чёрных платках на лавке, свеча на столе, плач матери — это самое первое, с чего я начал помнить себя.


* * *


 Потом, уже взрослым, глядя на порт­рет отца, я пытался разобраться в том, что перенял от того, кого по малолетству даже не помнил. Может, характер? Но уж никак не ремесло. Отец даже лошадь запрячь не мог. А я научился это делать, наверное, раньше, чем пошёл в школу. Был маленьким сельским мужичком. Обделённости своей, сиротства, долго не чувствовал. Защитой в трудных ситуациях были не отцовское плечо, а крепкие кулаки да нож в кармане, выточенный из плоского напильника. Но пускать его в ход мне, слава Богу, не пришлось. Помогал ещё авторитет двоюродного брата, гиганта, накачавшего мышцы в кузне у деда. Его боялся весь район, ударом кулака он однажды выбил мозги мужику, напавшему на него с топором. За что и был послан строить Волго-Дон, но через полгода адвокаты убедили суд, что брат защищался.


 Только дважды в детстве я ощутил, что рос без отца. В соседнем селе Городище у моего сверстника Юрки Балыбердина появился велосипед. Один на две деревни. И мы гурьбой ходили за ним, просили дать покататься. Велосипед стал моей голубой мечтой. Но дома, когда заикнулся об этом, мать отрезала: у Юрки отец — учитель, есть на что покупать, а тебе в школу идти не в чём. Свой велосипед я купил после 9-го класса, поработав на лесозаготовках. 


 Ещё помню, как в городском саду играл духовой оркестр. По праздником здесь устраивали массовые гулянья. Я заглядывал туда раза два. Да и что там было делать, если денег не было даже на мороженое в стаканчике, которое уплетали ребятишки в нарядных рубашках, с отцами за руку. Позже-то мы стали зарабатывать на мороженое сами: в лесу, на рыбалке. Но тогда от веселья и музыки я ушёл за речку Кокшагу, лёг на траву, и к горлу подступили слёзы. 


 Но когда лежишь и смотришь в небо, слёзы высыхают. Небеса притягивают, и думаешь, как хорошо подняться в небо и посмотреть на эту речку и луга с высоты. Это желание полёта привело меня потом в Кировский аэроклуб. В пилоты меня не взяли по здоровью, но с парашютом прыгал. Впечатление незабываемое. Когда летал домой на каникулы, и маленький Ан-2 трясло над прогретыми солнцем полями, а над лесом он ухал в ямы, было весело, я обычно шёл к пилотам, особенно к самому отчаянному — Васе Галактионову, которому одному разрешали вылет в плохую погоду. И ещё долго-долго любил полёты, пока уже на Дальнем Востоке одна за другой (в одном месяце целых пять) пошли катастрофы, в которых погибли хорошо знакомые люди ...


* * *


 Может сам Господь, отцовские или дедовские гены уберегли меня от того, что я не пошёл по кривой дорожке, как многие из моих сверстников, сгинувшие бесследно в многочисленных вятских и уральских лагерях. После первого же воровства — пирожков на базаре, на которое подбили знакомые детдомовцы, поскольку я хорошо бегал, мне стало противно и неловко, в ушах звучал крик торговок, я отдал добычу «учителям», и больше никогда не повторял этот опыт. Да и работы по дому было много: огород в 60 соток, овощи поливал, ходил с вёдрами на пруд, картошку тяпал, а ещё один пилил дрова двуручной пилой, колол и таскал поленья… Но каким бы трудным ни было детство, вспоминается оно больше светлыми моментами: походами на речку и в лес, футболом за околицей, купанием коней после скачек наперегонки. Пока идёшь ещё затемно первым в лес на самые грибные места, холодная роса обжигает ноги, в речке режешь их осокой. Но вспомнишь — и на душе светлеет.


 Об отце мать напоминала нам редко, 20 лет ждала его с войны, поскольку, по её мнению, неграмотной деревенской женщины, научившейся писать в 40 лет, на похоронке печать была поставлена «вверх ногами». Значит, неправда. Но постепенно привыкала к мысли, что он уже не вернется. Обряжая меня в ношеное сестрино зелёное пальто, мать закусила губу: «Был бы жив отец...» Несмотря на насмешки пацанов, проходил я в нём всю зиму, приходилось носить и лапти. Но через год уже примерил отцовское пальто и носил его до окончания школы, пока, уже студентом первого курса института, не заработал на разгрузке угля на новое.


В 8-м классе из-за того, что я был дерзок на язык, на собрании учитель обозвал меня американским шпионом и у доски начал допрашивать, кем был мой отец. Я крикнул: «Он погиб!». Где погиб, на каком фронте воевал, продолжал допрос учитель. Я ничего не мог ответить, справку из архива о месте захоронения отца в братской могиле мы получили позднее, после запросов сестры. А я был изгнан из школы на неделю. Потом — второй раз, третий…


* * *


Но, несмотря ни на что, молодежь моего поколения росла яростными патриотами, готовыми по первому зову встать на защиту Родины. Любимыми фильмами были ленты о войне, в поэзии — стихи фронтовиков: С. Орлова, С. Гудзенко, Н. Майорова, М. Кульчицкого, Б. Слуцкого, Ю. Друниной, А. Твардовского. Они навсегда врезались в мою память. «Мы были высоки, русоволосы. Вы в книгах прочитаете, как миф, о людях, что ушли, не долюбив, не докурив последней папиросы». «Бой был коротким. А потом  глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую». «Его зарыли в шар земной, а был он  лишь солдат. Всего, друзья, солдат простой, без званий и наград». «Я только раз видала рукопашный. Раз наяву. И тысячу — во сне... Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». «Война — совсем не фейерверк, а просто — трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота». Строчки С. Орлова «Самые отважные солдаты были те, что не пришли домой» заставляли вспомнить об отце, о таких, как он, павших на поле брани смертью храбрых. 


Во время моей службы в армии, в 1969 году, происходили события на острове Даманском, на далёкой реке Уссури. У нас в Таманской дивизии набирали добровольцев на Дальний Восток. И я без колебаний вызвался лететь в «горячую точку». Подумал: что бы сказал отец, если бы я струсил. Хотя генеральские сынки из наших двух рот полетели не все, а некоторые потом умотали обратно в столицу. Мы, крестьянские Иванушки, оттрубили на границе свой срок от звонка до звонка.


 Мне часто снятся те ребята, друзья тех трудных наших дней. И я думаю, совершил ли я глупость, отказавшись от московской квартиры, которую предлагали мне в одной из военных академий, от последующей солидной пенсии? Или, испытав себя готовностью защитить страну, трудной военной службой, холодом и постоянным преодолением огромных дальневосточных пространств, что-то выиграл для дальнейшей жизни, закалил характер, приобрёл мужскую привычку отвечать не только за себя, но и за всех, кто рядом? 


* * *


 После службы в армии я выбрал журналистскую стезю, и помотала меня судьба по стране. Осев на целых 17 лет на Дальнем Востоке, я всё никак не мог выбраться на могилу отца (через многие годы нам стало известно, в какой братской могиле он похоронен). Может, потому, что его не помнил. Его как бы и не было у меня, он существовал только в рассказах матери и сестры. Он был для меня долгое время вроде обобщённого образа защитника Отечества, которого положено поминать по родительским дням и в праздник нашей общей Победы. Но не больше. И сейчас я винюсь перед ним…


 На могилу отца мы приехали в станицу Полтавскую, когда я уже жил в Липецке. В станичном парке в самом центре братских могил у памятника Освободителям — больше 10. Похоронены в них 352 человека, тех, кого сумела собрать похоронная команда. Молодой командир полка, карьерист, не дождавшись подхода танков и артиллерии, бросил пехоту в атаку на немецкие дзоты. И я представил себе, как отец с его больным сердцем бежал по раскисшему мартовскому чернозёму в пудовых сапогах и, наверное, задыхаясь, кричал: «Вперёд!». 


 Я участвовал только в учебных боях, штурмуя дальневосточные сопки. Но знаю, как тяжело, с полной выкладкой, обливаясь потом, бежать в атаку. А если под шквальным огнем? Без предварительной артподготовки, подавления пулемётных гнёзд, прикрытия бронёй. Через шесть часов после последней атаки, поздним вечером, когда подошли наши танки, немцы тихонько снялись с позиций и ушли без единого выстрела. А сотни убитых советских солдат остались лежать на поле перед станицей. Всего бы шесть часов подождать, и, может, мой отец остался бы жив и вернулся домой с этой проклятой войны. Командира полка разжаловали, но кому из родных тех погибших в этих нелепых атаках, от этого стало легче? И приказ по отдельной 19-й стрелковой бригаде о награждении отца медалью «За отвагу» совсем не греет моё сердце. Я благодарен только жителям станицы, которые создали мемориальный комплекс в райцентре, а затем и реконструировали его, постоянно приносят цветы на братские могилы, на одной из которых первой строкой высечены фамилия и имя отца. Низкий поклон им за это.


Всё было точно так, как написал когда-то ушедший на фронт 18-летним парнем поэт Владимир Кулагин, с которым в молодости я вместе работал:




У царицы полей, у пехоты,


Мотыльковая жизнь на войне.


За полсуток две кадровых роты


В пулемётном сгорели огне.


Третью роту на четверть скосило.


Привели пополненье взамен.


А на фронте всё так же, как было, — 


Без существенных перемен.




 Я более чем вдвое старше погибшего молодым отца. И всё равно у той могилы спрашивал его: так ли жил? Может быть, во сне или забытьи услышу ответ. Хвалу или хулу, лишь бы услышать.


Ещё я думаю: мы много суетимся в этой жизни. Стремимся к минутной славе, деньгам, удовольствию. Что останется, в конце концов? Могильный камень с крестом, мимо которого люди равнодушно будут проходить. Но братская могила всегда для нашего народа останется святым местом. Маленькая строка на каменной плите отца и его однополчан всё равно будет видней и дороже людям, чем помпезные памятники «пацанам», высеченным в мраморе во весь рост в лихие 90-е, и нынешним нуворишам. 


Поймут ли это мои внуки?


В это кризисное и тревожное, предгрозовое для страны время хочу процитировать любимые стихи горевшего в танке поэта Сергея Орлова, написанные на фронте в труднейший 1943 год:


 Будут лить дожди косые, 


будут петь снега...


 Будет жить твоя Россия 


всем назло врагам.


 Вырастут на свете люди, 


что ещё не родились.


 Смерти никогда не будет,


 Будет жизнь.

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Суббота, 23 сентября 2017 г.

Погода в Липецке День: +19 C°  Ночь: +4C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
Даты
Популярные темы 



  Вверх