lpgzt.ru - Общество Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
9 апреля 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Общество 

Чистые Ключи

Повесть
09.04.2015 "Петровский мост". Александр ВЛАДИМИРОВ
// Общество
Детям военных лет посвящается


1.


Мы были похожи на маленьких странников, когда задолго до начала уроков, перекинув через плечо сумки от противогазов или сшитые из пятнистых армейских плащ-палаток, серьезные и озабоченные, уходили из дома. Портфелей у нас, по случаю военного времени, не имелось, да мы и слова такого не слыхали — портфель.


Сумка была единственным украшением и верным знаком, указывающим на нашу принадлежность к высокому и таинственному миру науки. В сумках вместе с видавшими виды учебниками — из строгого расчета одна книжка на нескольких ребят, живущих по соседству, — иногда лежали ржаные лепешки, яблоки или морковка. Книжки расползались от ветхости, а лепешки рассыпались, потому что в них было совсем мало муки. Крошки вместе с клочками учебников — этот бесхитростный союз мудрости и хлеба насущного — мы щедро вытряхивали из сумок голубям — давним обитателям школьного чердака. Голуби шумно сыпались сверху, доверчиво задевая торопливыми крыльями наши плечи, а мы, очистив сумки, шли в глухой сад, заросший терновником и ежевикой.


Когда-то и большой одичавший теперь сад, и длинный каменный дом с узкими закругленными кверху окнами, в котором помещалась школа, принадлежали лавочнику Ефанову. Лавочника помнили только старики, а мы уже и к школе, и к саду относились как к своей собственности. Потайными лазами уверенно пробирались в самую чащобу, где на уютной поляне возвышался грушевый пень, наподобие круглого стола — излюбленное место наших игр и разговоров. Осторожно ползли по извилистым терновым норам, где чуть зазевался или неосторожно повернулся — и до крови располосовал лоб, а то, чего доброго, штаны или рубаху.


Ободранный лоб редко кто заметит, вроде бы он обязательно должен быть таким, а за испорченную рубаху, к примеру, словно она покупалась раз и на всю жизнь, мать могла всыпать первым, что попадалось под руку. Почему-то попадалась всегда гибкая лозиновая хворостина, до того неприметно стоявшая за дверью в сенцах. 


Но это никого не смущало, и на поляне в ежевичных зарослях собиралось иногда человек десять-пятнадцать. Завсегдатаями же были семеро. Мы любили свою поляну, как любят матросы свой корабль: скромно и преданно. Здесь мы устраивались вокруг грушевого пня и, отделенные от всего мира непроходимой терновой стеной, чувствовали себя свободно, как на необитаемом острове.


Кто бы ни старался попасть на поляну первым, всегда опаздывал — на грушевом пне уже восседал Филька Лыгин, большеголовый пятиклассник с хитрыми раскосыми глазами. Можно было подумать, что он тут дневал и ночевал, лишь бы никому не уступить первенства. Прибывших после него он замечать не спешил и озабоченно рылся в своей сумке из мешковины, узкой и глубокой, как торба. С этой сумкой Филька ходил и помогать отцу, кривому дяде Васе, пасти овец. Сумка имела бывалый вид, но особенно Филька гордился двумя коричневыми подпалинами от костра. Эти отметины остались от того дня, когда он сильно умаялся и, приткнувшись около тепла, задремал. Тлеющую торбу откинул ногой отец — подошел к костру цигарку выкурить. Филька проснулся сам, как от толчка, и испуганно посмотрел на отца. Отец дымил самокруткой, щурил единственный глаз и глядел на Фильку безразлично, словно ничего не случилось. Прощалось, значит.


Не прощалось одно: когда, улучив подходящий момент, он вспрыгивал на барана покрупней и хватался за витые рога. Увлекала не сама езда, а злое бессилие барана, пытавшегося сбросить непрошеного седока. Баран выгибал шею, прыгал, скакал, униженно блеял, но Филька держался цепко и спрыгивал, когда вслед за грозным окриком оглушительно, со свистом щелкал отцовский кнут. И все-таки заманчиво было объездить барана. И Филька выжидал часами, когда отец после обеда устроится где-нибудь под кустом акации над оврагом и заснет. Это были самые волнующие минуты свободы. Филька потихоньку забирал отцовский кнут и становился полноправным хозяином стада. Но бараны тоже меняли тактику. Завидев своего мучителя, они или убегали, или, пригнув голову к земле, устремлялись к Фильке, норовя поддеть рогами. Тогда он отступал и скучал до вечера, пока не угоняли стадо. Усталой трусцой бежал он вслед за овцами по остывающей пыльной дороге. Красное низкое солнце сгорало в садах, топились избы. И на улице сладко пахло вареной картошкой, но спать хотелось еще больше, чем есть.


Вслед за Филькой появлялся Алеша Фомин, белоголовый и голубоглазый застенчивый мальчик.


— А, Культурный,— тянул Филька, не отрываясь от своей сумки. — Садись уж.


Алеша аккуратно клал сумку на землю, садился рядом с пеньком на траву и, подперев щеку кулаком, смотрел задумчиво перед собой, словно к чему-то прислушивался. Как только он пошел в первый класс и узнал от учителей, что всех старших надо называть на «вы», сразу и прочно усвоил это правило. Поначалу бабы, к которым Алеша обращался на «вы», удивленно смеялись. Их сроду так не называли, да и чудно как-то, но попривыкли и говорили об Алеше серьезно и одобрительно — культурный. Ребята не замедлили дать Фомину прозвище Культурный. И, конечно, смысл в это прозвище вкладывался свой, насмешливый и обидный, но Алеша не обижался. На селе у каждой избы подворные прозвища, да и у многих людей тоже. И не злые, больше шутливые. Клички давались по заслугам и, случалось, особо меткие оставались при человеке на всю жизнь.


На самом краю порядка, где начинался глубокий глинистый овраг и полз к березовому лесу, в деревянной избенке жил многодетный горбатый Антип. Ничем он не был знаменит, если не считать, что его отец в здравом уме и памяти смастерил из кровельной жести сапоги и целую неделю ходил по селу, наводя на всех веселую жуть. Было это сразу после революции, и жестью он запасся, когда крушили местный оплот самодержавия — дом помещика Доверителева. Антипу без всякой связи с доблестью предка дали прозвище Аполлон. Вот те на! Видных знатоков античности в селе не числилось, а потому происхождение прозвища осталось неразгаданной тайной. Звали его потом не Аполлон, а ласково, словно мальчишку — Аполлончик.


Филька Лыгин втайне завидовал Алёшиной кличке потому, что Фильку за поддакиванием тем, кто был сильнее его, прозвали Подлыгатель. Он злился, но поделать ничего не мог: клички-то не выбирают…


Когда за кустами терновника раздавался свист с переливами под соловья, значит, жди Гавроша. Кто такой Гаврош? Это шестиклассник Колька Ягунов, вихрастый школьный силач. Он сам утвердил за собою это лестное прозвище. Однажды после уроков Елена Петровна прочла классу рассказ о мужественном французском мальчике Гавроше, который геройски сражался на баррикадах и погиб. Ягунов долго рассматривал картинку, на которой был изображен Гаврош. И Кольке так понравился юный герой, что потом во всех играх он требовал называть его только Гаврошем, независимо от того, во что играли. Он стал также гордо вскидывать свою вихрастую голову, выпячивать грудь вперед и постоянно держать руки в карманах. Учителя делали ему замечания за эту новую привычку, ставили в угол за непокорность. Все мы ходили стриженые, а Колька стойко охранял свои не очень длинные вихры. Исчерпав угрозы и уговоры, его исключили на неделю из школы, но, выйдя в тот злопамятный день из класса, он в коридоре запел любимую песенку Гавроша:


У них мундиры синие


И сабли на боку,


Огонь по линии


Ку-ка-ре-ку!


Класс негромко, но одобрительно засмеялся, а Елена Петровна сделала вид, что ничего не слышит.


Колька Ягунов был круглый отличник, и поэтому, наверное, когда через неделю он явился в школу, как ни в чем не бывало при вихрах, но старательно причесанных, учителя оставили его в покое. Колька, конечно, не знал, что своей победой он обязан Елене Петровне, отстоявшей его вихры на педсовете. Не столько вихры, да и не их, разумеется, а Колькину мечту — быть во всем похожим на Гавроша.


Он как-то попросил любимую книгу у Елены Петровны, без конца перечитывал ее, подолгу рассматривал картинку, где был нарисован маленький француз, смело идущий навстречу пулям врагов. Кольке очень не хотелось, чтобы Гаврош погибал, и он по-своему пытался его спасти. Он много раз старательно срисовывал Гавроша, но рисунки не удавались, а потому Колька их никому не показывал и складывал в ящик на печке. Так было спокойнее, словно стены избы могли укрыть маленького француза от пуль версальцев.


В ящике на печке хранились все Колькины сокровища: автоматные и винтовочные гильзы, сломанный компас, пилотка с красной звездочкой и самая большая ценность — немецкая ракетница, точь-в-точь настоящий пистолет. Ракетницу ему подарили танкисты, прожившие у них на постое два дня. Когда танки заревели и двинулись по дороге из села, Колька тоже заревел и бежал за танками до леса, пока не выдохся. Он все еще надеялся, что танкисты возьмут его с собой на фронт. Колька гордился ракетницей, а вечером он клал ее под подушку и, чувствуя щекой ее каменную твердость, спокойно засыпал.


Филька поспешно слезал с пенька, когда на поляне появлялся запыхавшийся Колька. Ягунов валился на траву и лежал некоторое время, широко раскинув руки, глядя в бездонную голубизну еще теплого сентябрьского неба. Совсем низко над лозиновыми кустами плыли поблескивающие паутинки, в чащобе осторожно урчали горлинки.


Последними являлись братья Солдатовы — Мишка и Ванька. Оба худющие, длинноногие, зеленоглазые, рыжие. Мишка и Ванька любили драться и делали это с веселым азартом, словно продолжали игру. Первыми они никого не трогали, задираться было не в их правилах, но если начиналась потасовка, бежать не спешили. Их боялись.


Пока стояли теплые осенние дни, братья приходили в школу босиком, а с первыми холодными дождями надевали огромные солдатские ботинки. Солдатовых не дразнили, над ними не смеялись. И не потому, что боялись их самих или их закадычного друга и соседа Кольку Ягунова. Не было у Солдатовых прозвища. Просто называли их Солдатова ребятня, подразу­мевая кроме Мишки и Ваньки еще четверых, тоже зеленоглазых и рыжих.


Неотлучно при братьях Солдатовых находился Борька Костыль. Где бы летом ни мелькали их рыжие головы, чуть приотстав, прыгал следом Борька. Было ему лет пять, когда его то ли простудили (он любил сидеть на подоконнике), то ли еще какая болезнь приключилась, только левая нога стала сохнуть. Годам к десяти Борька ступал только на пальцы, вытягивая ступню и не расставаясь с палкой. Дали ему прозвище Костыль, но никто никогда Борьку не обижал, наоборот, все за него заступались, принимали в игры и давно перестали обращать внимание на его палку и на прыгающую, как у подбитого галчонка, походку. Борька и впрямь был похож на галчонка. Тщедушный, с маленьким острым носиком и черными круглыми глазами, он всегда суетливо прыгал около ребят, повсюду стремился поспеть, и его черные глаза смотрели на мир с настороженным интересом.


Братья Солдатовы поздоровались с Ягуновым за руку, кивнули остальным, а Борька, обвив палку тонкой ногой, молча, стоял чуть поодаль.


Теперь, когда все были в сборе, Колька оглядел всех нас командирским взглядом и задал свой ежедневный неизменный вопрос:


— Чего по селу слыхать? В отпуск по ранению никто не пришел?


Солдатовы равнодушно качали рыжими головами. У них дома дел хватало, некогда слухи собирать.


Филька сопел, переводя раскосый взгляд с одного на другого. Он жил на отшибе и редко что узнавал первым.


Докладывал, как правило, Алеша Фомин. Его мать работала на почте, и от нее он получал самые последние новости.


— С полустанка с почтой никто не ехал. Треугольные письма есть, шесть штук, — и Алеша старательно перечислил кому. А остальные, вытянув шеи и затаив дыхание, ждали, что он вот-вот назовет чью-то фамилию. Перечень заканчивался, но все молчали, боясь шелохнуться.


Колька, глядя на Алешу тревожными глазами и понизив голос почти до шепота, спрашивал:


— А похоронок нету?


Этой минуты боялись больше всего. Взгляды невольно впивались в бледные губы Алеши, не то торопя, не то требуя, умоляя молчать.


— Нету, нету,— выпалил Алеша, и щеки у него вспыхнули густым румянцем, глаза влажно заблестели, — ни одной!


И все разом облегченно вздыхали. Ведь в избе каждого в любой день могли страшно заголосить при виде этой бумажки. Сколько раз уже слушали этот пронзительный крик непоправимой беды под другими окнами. И первым пережил это Колька Ягунов полгода назад.


Колька резко встряхнул головой и улыбнулся:


— Порядок. Значит, день в селе спокойный будет.


И у ребят гора с плеч: сразу оживились, шумно задвигались. Мишка Солдатов присел к пеньку и стал выкладывать на него морковку и яблоки. Так же добросовестно и обстоятельно и мы опустошили свои сумки.


— Двигайтесь ближе, — скомандовал Колька, когда на пеньке и около него лежало десятка два яблок, две большие желтые репы, несколько морковок, а отдельной кучкой на большом листе лопуха моченые груши. Колька складным ножиком порезал репу на шесть равных кусков, и все принялись дружно жевать. После того как управились с мочеными грушами, начались рассказы. И, конечно, самый интересный рассказ Ваньке Солдатову пришлось оборвать на самом интересном месте. Около школы тонко и насмешливо затренькал звонок, дразня наше неутоленное любопытство и торопя на урок.


— Ну, ладно, добрешешь опосля,— сказал Филька Лыгин и взялся за свою торбу.


— Брешет кобель, попов сын и ты с ним, — огрызнулся Ванька.


— Пошли уж…


2.


За этот колокольчик бронзового литья с едва заметными, стертыми временем и постоянной чисткой вензелями, за право позвонить на следующий урок устраивались, особенно к концу большой перемены, отчаянные схватки. Колокольчик обычно стоял на подоконнике в узком коридорчике около учительской. По договоренности кто-нибудь из сорванцов, прикрываемый заградительным отрядом одноклассников, влетал в коридор, хватал колокольчик, и все выбегали на улицу с криками и свистом. Торжествовало право сильного, если не было поблизости уборщицы тети Даши — женщины тихой, но решительной. Если с колокольчиком, всегда начищенном до золотого блеска, появлялась сама тетя Даша в неизменном клетчатом платке, из которого блаженно улыбалось ее румяное морщинистое лицо, все знали, что будет по справедливости, и выжидали, на кого падет выбор. Это значило, что с колокольчиком вокруг школы суждено носиться несколько минут какому-нибудь самому незаметному сопливому первокласснику. Или, вернее, девчонке — их тетя Даша привечала чаще.


Самый отчаянный и напористый шестой класс никогда и никому не прощал таких, хотя и невольных, посягательств на его, как он считал, право владения колокольчиком. Обычно сторонники силы оставляли в засаде за дверью в коридоре своего человека, который дожидался звонаря, возвращавшегося последним, и давал ему внезапно смачный подзатыльник. Этого момента весь класс ожидал с замиранием сердца. Когда истошный рев извещал, что желанная справедливость наконец восторжествовала, класс облегченно вздыхал. Бывало, тетя Даша протянет одному звонок, другому, потупятся ребятишки — и бочком в сторону. Немного озадаченная, она сама лениво потрясет, потрясет звонок и уйдет в коридор. После такого унылого приглашения на урок мы не бежим, а плетемся нехотя.


Конец засадам, им же придуманным, положил Колька Ягунов. Он не видел ничего дурного в том, что колокольчик добывался в честной борьбе, ну, а подзатыльник — это наука для тех, кто любит чужими руками жар загребать. Его самого так учили. И все-таки Колькина философия, казалось, такая справедливая и неуязвимая, была опрокинута на лопатки одним-единственным подзатыльником.


Сама того не ведая, тетя Даша опять ущемила право шестого класса. К концу большой перемены, обтерев фартуком звонок, она долго глядела на столпившихся вокруг ребятишек, решая кого осчастливить и, наконец, как подарок, протянула звонок второкласснице Нинке Петелиной, отличнице и круглой сироте. Отец на фронте погиб, а мать поехала за солью и где-то около Рязани попала под поезд. Осталась Нинка вдвоем с бабкой..


Нинка, оглянувшись по сторонам, двумя руками взяла звонок и, не мигая, смотрела на уборщицу, словно спрашивая, что делать дальше. В Нинкиных серых глазах с длинными белесыми ресницами был страх, а тонкие губы решительно сжаты. Ей еще ни разу не доводилось позвонить, и она не могла поверить в привалившее счастье. Все ребятишки в бронзовом колокольчике с вензелями видели какое-то подобие волшебной палочки, дающей минутную власть над всей школой и даже учителями, которые, заслышав трезвон, послушно шли в классы.


Нинка левой рукой потрогала жидкие белесые косички, а колокольчик в правой, дрогнувшей, слабо звякнул. Тетя Даша с жалостливой улыбкой глядела на девочку, и ей было очень приятно, что уважила сиротку. Она помнила свое детство, хотя и не круглосиротское, а все же безотцовское, с матерью при четырех ребятишках. И людей помнила, даже тех, кто так, мимоходом, бывало, погладит по голове или ласковое слово скажет. Нечасто это бывало, потому, наверное, и помнилось. Уж больно Нинка худа, платьишко плохонькое, длинное, как на старушке, а вишь ты, умница, способная на учение. Может, Бог даст, в люди выбьется.


Нинка стояла, а колокольчик в ее опущенной подрагивающей руке робко денькал. Потом она, вдруг позабыв про свои страхи и опасения, быстро побежала вдоль школьного забора к логу, где на большой перемене гоняли ребятишки, и ее старые, для взрослой ноги ботинки едва поспевали за ней. Нинка бежала над логом, высоко подняв колокольчик, и заливался он мелко и весело. Казалось, что девочка держит в руке сияющего на солнце жаворонка, пытается обогнать его торопливую песню и бежит, бежит изо всех сил, обхлестывая колени полынью и белоголовцем.


Все с криками скрылись в коридоре, а Нинка еще раз, замирая от счастья, пробежала вдоль забора и, совсем задыхаясь, но с сияющими глазами, прижав к груди колокольчик, стала подниматься на крыльцо. Она тихо и радостно засмеялась, представив, как все завистливо посмотрят на нее, когда она войдет в класс.


На этот раз в засаде за дверью томился Филька Лыгин. Он не видел, кто бегал с колокольчиком, потому что всю перемену торговался за сараем с Петькой Большаковым, пытаясь за рыболовный крючок и моток медной проволоки выменять у него перочинный нож с одним, наполовину обломанным лезвием. Обмен не состоялся, и Филька решил всю свою злость выместить на звонаре. Колокольчик, тихо позванивая, приближался, и Филька зашмыгал носом, предвкушая близкое удовольствие — услышать вопль звонаря.


Нинка уже протянула руку, чтобы открыть дверь в класс, когда Филька выскочил из засады и несколько раз сильно шлепнул ее по затылку. Она не закричала, а медленно обернулась к злорадно сопевшему Фильке, и в широко открытых ее глазах было испуганное удивление. Но смотрела она не на Фильку, а куда-то мимо него, колокольчик, молча висел в ее опущенной руке, а с длинных белесых ресниц скатывались на щеки крупные слезы.


Филька покраснел и испуганно обернулся. На пороге стоял Колька Ягунов, и лицо у него тоже было испуганное. Он прибежал последним и видел, как Нинка хотела открыть дверь, как выскочил Филька и ударил ее, хотя строгий приказ не трогать Нинку знали все мальчишки. Филька нарушил приказ в надежде, что никто не узнает.


— Ты иди в класс, Нина,— сказал Колька и придержал Фильку, который тоже хотел проскользнуть в дверь. Нинка рукавом серого ситцевого платья старательно промокнула глаза и ушла.


— Коль, ты чего?— почуяв неладное, заныл Филька, когда они остались в коридоре одни. — Нынче моя была очередь… Почем я знал…


Сегодня и не его была очередь, а Мишки Локтионова, но Филька вытолкал его из-за двери и, когда Мишка уже хотел броситься в атаку, упросил уступить очередь. Ладонь у Фильки зудела. Узнал он и Нинку, но соблазн был слишком велик, и Филька влепил.


— Не знал? — спросил Колька злым шепотом и насмешливо прищурился. — Нинку не узнал? Жаба!


Филька попятился в угол, и его толстые губы задрожали, готовые к хныканью. Раскосые глаза виновато и покорно смотрели на Кольку, ожидая прощения.


— Есть такая игра «Знай-знай». Знаешь?— Ягунов придвинулся к Фильке. Филька, конечно, сразу догадался, о какой игре идет речь, но добросовестно замотал головой.


— Не-е…


— Не знаешь? — с усмешкой удивился Колька. — Тогда пойдем, научу.


Филька было уперся, но Колька ловко вывернул ему руку за спину и вывел на крыльцо. За школьным сараем, где лежали в колодах березовые дрова, приготовленные к зиме, они остановились. Филька все еще крутился, пытаясь вырваться, но Колька держал крепко.


— Коль, ну хочешь, побожусь, что сроду Нинку не трону, — опять заныл Лыгин. — Ну сроду…


— Побожусь — к печке приложусь, — писклявым Филькиным голосом передразнил Ягунов. — Это потом. Набедокурил, так держи ответ. Слышь, ай нет?


— Гаврош,— пустив в ход последнюю льстивую уловку, захныкал Филька,— сроду не трону…


— А ты тронь, тронь, — будто и не слыша этого обещания, приговаривал Колька и свободной рукой крутил лопушистое Филькино ухо. Лыгин тоненько завизжал.


Филька скулил и визжал, но Колька не выпустил его до тех пор, пока добросовестно не намочалил оба уха.


— Не вздумай в канцелярию жалиться идти учителям или директору,— предупредил он, когда прозвенел звонок с урока. — Еще добавлю. Сироту ударил…


Колька презрительно сплюнул сквозь зубы и, засунув руки в карманы, ушел гордой независимой походкой.


Перемену Филька просидел за дровами, гладил красные припухшие уши и думал, какую бы каверзу учинить Кольке, но так до звонка ничего и не придумал. Он первым прибежал в класс, пробрался на свою парту и просидел весь урок не шелохнувшись. Ребятишки, оглядываясь на него, исподтишка показывали ему язык, но Филька не обращал на них никакого внимания. Он думал, как отомстить Ягунову...


Полностью повесть читайте в первом номере журнала "Петровский мост" за 2015 год, который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Пятница, 20 октября 2017 г.

Погода в Липецке День: +4 C°  Ночь: C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Творцы гармонии искусства

Сергей Малюков, laavo7@yandex.ru
// Культура

Махали шашкой и танцевали на балу

Анастасия Карташова, kart4848@yandex.ru
// Общество

Уроки немецкого и… дружбы

Ольга Шкатова, shkatovao@list.ru
// Образование

В диалоге с депутатом Госдумы

Елена Леонидова
// Общество
Даты
Популярные темы 

Критерии успеха «политеха»

 Сергей БАННЫХ // Образование

За мир и дружбу!

Олеся ТИМОХИНА  // Общество

Удивительная память

 Олеся ТИМОХИНА      // Общество

Корона для «Мисс Творчество»

 Анна СЕРГЕЕВА // Образование

Не работа, а сказка

 Юлия СКОПИЧ // Общество



  Вверх