lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
3 января 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Полуночная свадьба

Повесть
03.01.2015 "Петровский мост". Александр Титов
// Культура

ПРИБЫТОК


Поднялась бабка через силу, удивилась, что проспала. Куры во дворе гуляют, сонно жмурятся, расправляют перья, поглядывают на вытоптанный пятачок возле сарая – обычно к этому времени старуха успевала сыпнуть им зернеца.


Петух – грязный, толстый от старости, покачнувшись на ко­рявых, в наростах, лапах, захлопал пыльными крыльями, хрипло прокукарекал, приветствуя хозяйку.


«Давно пора забарковать его, да в суп, – думала бабка, – Джон курятину любит. Да нетути молодого петушка взамен...»


Ей и самой надо похлебать куриной похлебки для подкрепле­ния сил. Заболела на прошлой неделе. Тугая, ломкая болезнь нава­лилась, незнамо чем и вылечиваться.


За наседку очень переживала. Вот-вот цыплята должны проклюнуться, а эта дура неуклюжая их потопчет. Глупая, но себе вздумала выводить.


Посерёд двора бабку качнуло. Ни ветерка. Закружило в голове звоном. Ей казалось, она вдруг уменьшилась размером. И прежде была ростом с ребенка, а теперь и вовсе вроде куклы. Бог оставил ее. Да она никогда и не просила у него ничего, кроме «годочькав». Великий грех просить себе «жизню», но вымаливала, на коленях стояла ночами. Видит Господь, что не для себя старалась – для внука болезного.


Молитвы забыла. Но когда-то знала, девчонкой совсем хоро­шо их помнила. И церква в соседнем селе была еще совсем не разваленная с одного боку. Маменька, перед тем как идти в церкву, покрывала дочерям светлые чистые платочки. Идут, бывалыча, дорожкою полевой, среди хлебов – церква впереди золоты­ми куполами подымается, встает, словно солнышко. Маменька с узелком в руке степенно шагает, храня улыбку на строгом усталом лице. Будто вся душа ее к храму стремится. И девочки рядом шага­ют, как цветы лесные.


«Не скрывайте себе сокровищ на земли, идеже червь и тля тлит...» – вспомнился вдруг отрывок молитвы. Вздохнула, устыдившись, что помышляет о прибытке в домашнем хозяйстве. И сберкнижку завела еще по весне, положила деньги для похорон. Грех великий, а надо. Господь видит тех, кто накопляет неправедно. И капает на утреннюю пыль двора нечаянная слезинка. Но Гос­подь справедлив. Он знает, что беднее их с Джоном нет никого во всей деревне Тужиловке. Спасибо, хоть пенсию мало-мальски повысили. Когда-то за горсть зерна в колхозе работала, детей растила. Без мужа, все одна, своим горбом.


Наседка, завидев старуху, грозно заурчала, заерзала на куче соломы, распушистилась в своем гнезде, встопорщила потемнев­шие от пыли перья. Под ней пискнуло живое. На земляном полу, рядом с гнездом, валялись скорлупки молочного цвета с грязны­ми пятнышками и светло-коричневые – рябенький, наверное, вывелся!


– Джон, иди сюды! – радостно всплеснула руками. Да разве добудишься этакого лодыря? Дрыхнет себе на холодной печке, на рваных мешках, и сон ему слаще жизни. Это его деревенские маль­чишки Джоном прозвали, а так, от рожденья, Жорой кличут.


В ХАТЕ


Перекрестилась озабоченно, неуклюже повернулась, пошла в дом – сообщать радостную весть внуку. Ноги будто чугунные. Споткнулась о порог, ухватилась рукой за поясницу, пронзенную резкой болью. Еще с давних колхозных времен поясница стронута, мешки тяжелые смолоду ворочала. А ведь хорошее было времечко, потому что вперед жить хотелось, песни подпевать у костра в кругу парней и девчат. Под рванью одежды светилась юность, на полуголодных лицах сияла смуглость красоты. Она, тогда еще девушка, свято верила в новую жизнь. Перестала мо­литься и ходить в церковь. В полудетских снах, убитых тяжкой работой, возникали огненные старославянские буквы, вылетав­шие из церковной книги, словно бабочки.


Отдохнула у стены, опершись на нее темной подрагивающей ладонью. Перетерпела все: колхозы, непосильную работу, голодовки, войну. Протянуть бы еще годочка два! За это время бабка пристроит Джона к какой-нибудь дурочке. В соседней Вешаловке есть одна... Жил бы при людях, ковырял бы землю на огороде... Прошла через жаркие сени, отмахиваясь от назойли­вых мух, очутилась в хате. В углу слева – иконы. Глаза привычно поворачиваются к ним, ищут утешения. На иконы и пыль не садится, и позолота не тускнеет. Лица святых, уцелевшие с дореволюционных времен, почернели, расплылись, нахмурились. Не хо­тят подмогнуть. Надо подумать, которому из них помолиться. Сегодня бабка решила просить помощи у матушки Марии-заступницы.


Еще раз перекрестилась, глядя на Нее и на Младенчика, совер­шила два коротких поклона. Опиралась ладонью на край стола, на жирную клеенку.


Джон дрых на холодной печи, свешивалась пухлая ладонь с грязными пальцами. Ногти черные, обломившиеся сами по себе, зазубренные. Все ж человек, не зверь. У зверей когти никогда не ломаются.


– Вставай, – осторожно тронула его за руку, – одевайся...


Но дурак и спал одетый. Стала не услеживать за ним, чтобы раздевался на ночь. Так и спит в залоснившемся пиджаке, пода­ренном проезжим шофером.


Идиот открыл мутные глаза, почесал спутанные волосы, сел, сонно пыхтя, свесив босые ноги с печки. С весны, считай от моро­зов, ходит босиком, и ничего ему, не простужается. Кожа на ступ­нях черная от въевшейся грязи, блестит, как лаковая. А на пятках и вовсе, как зеркало, в них, как в шарах, отражаются квадратики окон. К зиме в сундуке припасены для малого валенки с калоша­ми – добрые люди за так отдали. Только бы не помереть. Он, бедняга, сам валенок не отыщет, так и будет босиком ширкать по снегу.


Приоткрыв слюнявый рот, Джон осоловело глядит на нее. И в то же время как бы мимо смотрит. В глазах его, впитывающих утрен­ний свет, льющийся сквозь пыльные стекла, застыл непонятный дурацкий сон. Тело его живое, созданное Богом. Оно чувствует, хотя ни к чему и не стремится. Так бы и смотрел в свое идиотское «никуда», если бы старуха опять не дернула его за руку. На сей раз Джон вздрогнул. Он боялся неожиданных прикосновений.


– Пойдем со мной, – сказала бабка, задыхаясь от слабости. – Наседку подержишь, чтобы не дралася...


Часто дурачок притворяется глухим, особенно когда надо помочь. Звериное чутье подсказывает, что его хотят заставить рабо­тать. Он поворачивает к бабке круглое опухшее лицо, смотрит так, словно понимает. Рот его искривляется странной гримасой, и он глядит на бабку, как на чужую. Он чует, что с бабкой что-то произошло. Не знает, что больна. Широкими ноздрями втягивает застоялый воздух, словно чует что-то нехорошее.


– Она, наседка-то, злюшшая – все руки мне анадысь изод­рала...


И смотрит на свои темные исцарапанные пальцы в засохлых корочках заживления. Руки и прежде дрожали, но сегодня тря­сутся, как напуганные. Алые царапины на серой мертвеющей коже.


Повернулась к иконам, снова перекрестилась. Три перста тяже­ло и прохладно скользнули по лбу, по плечам мягкой заношенной кофты. Четвертое, последнее прикосновение. Завершение вообра­жаемого воздушного креста, будто прильнувшего к одеревенелой груди, которую нынче с утра как обручем обхватило. Пальцы нащупывают спрятанную под кофтой картонку – сберкнижка, подшитая лоскутком материи. И днем и ночью с ней не расстается. Пора вынимать ее, отдавать людям. Кому? В Тужиловке все сплошь старики, сами больные и слабые. А надо и гроб заказать хороший, пусть даже без обивки, и свечек вдоволь, и чтобы старушки ночью отпели, и кутью с изюмом на помин души.


Джон опять заснул сидя – лупастые глаза прикрылись тонки­ми синими веками с розовыми детскими жилками. Моргнул, смотрит. Серые радужки глаз беззащитные, как у младенца. Толстые губы приоткрытого рта набрякли дремотной тяжестью, подерну­лись тонкой сухой пленкой.


– Цыплята будуть! – она снова дернула его за короткий рукав пиджака. Дождалась, когда откроет глаза, улыбнулась: – Такие хорошенькие!..


Дурак смотрит на нее с тупым равнодушием, но в зрачках его что-то проясняется. В них мерцает утреннее пробуждающееся чув­ство, они словно бы хотят увидеть главное, но перед ними при­вычная бабка и домашние пустяки. Поглядывает на стол: вдруг бабка выставила еду? Однако на столе пусто. В уголке, на чистом куске клеенки пол-литровая стеклянная банка, доверху наполнен­ная серой крупитчатой солью.


– Каша! – Длинная ухватистая рука, словно обезьянья лапа – от печки к столу. – Джон хочет каши!


На печке и на полу рассыпаны криво нарезанные квадратики газетной бумаги. Ножницами газету исполосовал, которую бабка берегла, чтобы завернуть в нее что-нибудь, «денюшки» делал. Что­бы сахару бабка купила. Нет ни каши, ни сахара, и в глазах больного парня нарастает озлобление. В этом взгляде пустота, остаток ночи. Ог­ромное, с детскими ямочками, лицо, подернутое пушком цементного оттенка. Мучнистая фактура кожи. Под узким круглым лбом едва заметные щетинистые брови. В разлохмаченной копне волос застряли высохшие вчерашние травинки.


Неуклюже, словно ожившая лохань, слезает с печки. Широкие штанины, каждая размером с мешок – спецовка тракториста. В этих штанах он похож на тумбу. Остановился посреди хаты, пялит­ся через плечо на порожний стол. Ему бы только поесть, других забот нету. Бабка помогает Джону завязать разлохмаченную верев­ку, служащую вместо пояса. Руки плохо слушаются, узел не по­лучается. Опять штаны соскочат посерёд улицы, будут деревенские смеяться. Пустяки, а бабке все обидно. Балбес не сообразит подтя­нуть их, так и будет шагать, заплетаясь в сползающих штанах. Еще на прошлой неделе был у Джона ремень – старенький, но с пряж­кой. Митя подарил, здешний мальчик, ровесник Джона. Да вот лопнул ремень неожиданно – Джон съел полчугуна каши, тут никакому ремню не выдержать. Живот раздулся, послышалось тихое – пок! И нет ремня.


Джон расчухивался, зевал с подвывом, широко раскрывая желтозубую пасть, притявкивал, словно собачонка. Драл шевелюру, выщелкивая сухие трескучие травинки.


– Каши Джон хочет! – Идиот скорчил гневно-слезливую гримасу. Бабка не слушала его нытья. Подождет, обжора этакий.


ОНА УЖЕ ИДЁТ…


Вспомнила про заветный узелок. В нем приготовлено смертное. С трудом нагнулась, достала его из-под кровати, положила на ста­рую расшатанную тумбочку, рядом с глазастым испорченным будильником. Всякое может случиться, в любую минуту. Умрет. Зато теперь узелок виден. Любому человеку, который войдет в комнату. Люди придут, возьмут, похвалят бабку: бедная, но запасливая. Все по-людски, как положено. И сберкнижка – вот она! Осталось подкладку вспороть. Белый свежий узелок. Простыни для гроба, покрывала, полотенца, чистые, из магазина, платочки.


Мягко похрустывают под ладонью чистые улежавшиеся тря­пицы. Нежно топорщится уголками чистота, готовность. Терпкий запах нафталина, чтобы моль не съела. Успела!.. Рука, ощупываю­щая узелок, коричневая на фоне белого, радостно дрожит. Бабка рассмеялась тихим довольным смешком. От таких удачливых хло­пот и умирать расхотелось. Цыпляток еще Бог послал...


«ПОМОЩНИК»


Торопливо выбредала на улицу. Джон плелся впереди – бабка подталкивала его в спину руками. Дурак упрямился, хотел спать дальше, бурчал на ходу, будто запеть собирался протяжно – а-аэ! От яркого света прищурился, засопел. Увидел свое отражение в кадке с водой, вздрогнул. Настоящего стеклянного зеркала, которое висит в комнате, не боится, показывает на него пальцем и называет: «Т а м !».


От настоящей бочки шарахается, как от крапивы, словно видит нечто понятное – дурацкий ум соображает своё.


Наседка сидела в гнезде, почти с головой скрывшись в соломе. Насторожилась при виде хозяйки. Вскудахтнула, завидев в проеме двери вторую непонятную фигуру.


Старуха в изнеможении схватилась за сухой тонкий столбик, подпиравший крышу сарая. Держалась обеими руками, смотрела на курицу, открывшую клюв и грозно шипящую. Тяжело дышала, с прищуром оглядывала сарай, прикидывая, как ловчее подойти к наседке и ухватить ее, чтобы снять с гнезда. Умную курицу и трогать не надо, а с этой что взять – дура, «хищница»!


– Иди сюды! – обернулась бабка.


Дурак подошел, но тут же отпрянул, потому что наседка встопорщила перья, утробно заурчала. Страшнее собаки. Из приоткрытого желтого клюва неслось отрывистое и пугающее: «Хр-р!..»


Джон испуганно отшатнулся, выставил вперед ладони, защитился. Хотел убежать из сарая, но бабка загородила дорогу трясущейся рукой.


– Бери ее, внучок... Под ей цыплята вылупилися, надо их взять. Она, вредная, сама их затопчет...


Поняв, что Джон не осмелится приблизиться к злой курице, бабка делает шаг вперед, накачнувшись всем телом на наседку, от чего та еще сильнее взъерошивается, раздувается до шарообразных разме­ров: «Хр-ах! Хр-рр!..»


Джон, разинув рот и широко раскрыв глаза, остановился по­среди сарая, наблюдая за бабкой. Ему хочется, чтобы она упала. Опять. Это смешно. Ему нравится, когда падают. Всегда смеется, будто лает. Сложив ладонь пистолетиком, как научили пацаны, наставляет ее на бабку, гыгычет:


– Пу! – восклицает он. – Падай...


Бабка, изловчившись, выхватывает из гнезда наседку, запоз­дало всклекотавшую, будто вскипевшую белым исподним пухом. Подняла, отстраняя подальше от лица, взглянула в гнездо, обрадовано ахнула – под наседкой, среди скорлупок, шевелилось с полдюжины желтых черноглазых цыплят.


Джон удивленно хекнул – захотелось взять в кулак маленько­го пушистика.


– Держи наседку!.. Крепко, чтоб не убегла... – бабка насильно вручила ему курицу, дождавшись, пока он получше возьмет ее своими неуклюжими пальцами.


Дурак испуганно схватил наседку, крепко сжал ее, чтобы не выскочила на земляной пол. Если в гнезде она была страшной, ощетинившейся перьями, будто ножами, то в руках идиота вмиг присмирела. Крылья обжались, и размером она сделалась с круп­ную ворону. Глаза ее стали гипнотически и сонно прикрываться пленкой, голова с пыльным гребешком поникла набок. Желтый, ободранный местами клюв, устало приоткрылся.


Однако правый глаз ее, то и дело сгонявший со своей поверх­ности пленку, блескуче и зорко поглядывал снизу вверх на Джона. Дурак, видя жгучий и напряженный огонек куриного зрачка, трясся от страха. Но курицу не бросал, держал с цепким старанием. Тело курицы, даже через перья, чувствовалось ему нестерпимо горя­чим, словно чугунок с кашей, и Джону хотелось поскорее убе­жать в дом.


В дверь сарайчика заглядывали поочередно остальные куры – перепуганные, квохчущие, вопросительно озирающиеся по сто­ронам. Петух своим пронзительным клекочущим голосом трусли­во разъяснил им ситуацию, но сам прятался в лопухах. Вот он захлопал крыльями, раскачивая пурпурные головки репейника, вытянул шею, заорал на всю деревню тревожной куриной вес­тью.


– Держи, держи... – оборачивалась к Джону бабка, выгребая из гнезда ненужные скорлупки, выставляла цыплят на сухую по­коробленную фанерку, доставала из кармана грязного замызганного фартука круто сваренное яйцо, крошила его твердыми подрагивающими пальцами, постукивала по фанерке синим ногтем:


– Цыпа-цыпа! Клюйтя, мои хорошие!.. – Плеснула из кувшина с отбитой ручкой воды в неглубокую миску. – Пейтя! Джон опосля вам дольёт...


Цыплята робко делали первые, вразвалку, короткие шажки по фанере, заляпанной желтком, словно передразнивали бабкину по­ходку, засматривались на яркий поток света, хлещущий из от­крытой двери, вздремывали вдруг в этом солнечном ручье, прикрывая мутной пленкой крошечные глаза.


– Шешть! – беззубо прошамкала бабка. – Шешть штук. Нам боле и не надыть.


Цыплята пошустрели, принялись бегать по сараю. Тюкали клю­вами по фанерке, подбирая раскрошенный желток. Пестрый цып­ленок приладился пить из мисочки – набирал в клювик воду и, смешно запрокидывая голову, отшатывался всем своим круглым тельцем назад, едва не падая, топорща в стороны свои едва заметные пушистые крылышки. Неумело глотал, дергая вытянутой шеей, мотал головой, словно бы пьянея от влаги.


– Держи, держи курицу, а то вылетит, обдерёт нас обоих. Вишь, какая злюшшая!


Дурак старательно держал, все сильнее сжимая глухо урчащую курицу, заворожённо смотрел на её злой, будто стальной мерцаю­щий шарик, глаз. В округлости зрачка круговая провальная чернота. Наседка, приоткрыв клюв, тихо шипела. Шипение переходило в угрожающий хрип.


– Не жми ее, идол, задушишь… Таперича отпускай полегоньку. Пущай сама цыпляток водит…


Но Джон никак не смог отпустить наседку. Руки не разжимались, будто судорогой схваченные. Идиот смотрел в пропасть куриного глаза, ощущая ладонями горячее тепло под перьями. Всей своей звериной сутью он чувствовал что-то далекое, материнское, навсегда потерянное. Захныкал вдруг жалобно, по-сиротски.


Подковыляла бабка, отобрала курицу из его окоченевших рук, опустила на земляной пол.


Наседка обрадованно очнулась, вскричала почти что челове­ческим голосом. Быстро, и в то же время с достоинством, гордо выпрямив голову и важно поднимая чистые желтые лапы, она подошла к своим детям, копошащимся возле фанерки с кроше­ными яйцами. Голос ее стал глубоко-нежным, утробно-воркующим. Цыплята помчались к ней из всех уголков сарая, похожие на пушистые шарики. Но вдруг наседка, забыв о них, кинулась к дощечке с кормом, стала жадно клевать крупные крошки белка и желтка. Наступила нечаянно на пестрого цыпленка. Тот запищал так пронзительно, что Джон и бабка вздрогнули. Однако цыплёнок уцелел, отброшенный невредимо к глинобитной стене.


– Дура, ох дура-гадина! – сокрушалась бабка. – Погубит, потопчет цыпляток…


Она снова взялась пересчитывать их, сбилась: то ли пять, то ли семь.


– Ты, Жорушка, улей им опосля водички в мисочьку... Да что тебе говорить, все равно забудешь, я сама. Был бы нормальный малый, и пшенца бы им всыпал...


Джон молча скалил желтые зубы. Ему хотелось хватать эти пу­шистые комочки, бегающие на розовых лапках, подносить их ко рту, дышать на малышей горячим воздухом, чтобы они пугались и напрягались в кулаке всеми своими маленькими косточками.


– Иди, гуляй, – сказала бабка, подталкивая внука к двери сарая. – А я тебе сейчас кашки сварю.


И пошла в дом, опираясь о стену правой ладонью с налипшей к ней скорлупой.


Дурак, выйдя из сарая, продолжал пятиться задом, споткнулся о ржавое ведро, шмякнулся в крапиву, вскочил, захныкал, облизывая обожженные ладони.


Бабка обернулась, вздохнула. Говорить и успокаивать, а тем более ругаться уже не было сил.


Наседка наелась, вывела цыплят на солнечный двор. Вела их за собой, уверенно клекотала. Цыплята то останавливались на месте, изумленно прислушиваясь к разным звукам, то с писком догоня­ли свою маму. Яркие белые шарики весело катились через пыль­ный двор, наполняя его пестрым отраженным сиянием.



Полностью повесть читайте в журнале "Петровский мост", №4, 2014 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати"



Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Суббота, 18 ноября 2017 г.

Погода в Липецке День: 0 C°  Ночь: -1 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
Даты
Популярные темы 

Уроки Октября. Сто лет спустя

Елена Таравкова // История

Быть первой во всем

Лицей поселка Добринка отмечает 50-летие
Ольга Шкатов, shkatovao@list.ru // Образование

Не дань моде, а просто класс

Лариса Пустовалова, larapustovalova@yandex.ru // Культура



  Вверх