lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
3 января 2015г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Август в Варне

Повесть
03.01.2015 "Петровский мост". Александр Владимиров
// Культура

Маленькая зеленоватая волна лениво накатывалась на низкий берег, и пена белым кружевом мгновенно таяла на песке. Эти знаменитые Золотые Пески болгарского побережья широкой каймой уходили далеко вдоль ­изумрудно-синей воды Черного моря. Солнечные блики вспыхивали на едва заметных волнах, и море ослепительно искрилось до самого горизонта, сливаясь там в сияющую полоску. Мягкий зной ласкал землю и тела людей, блаженствующих на песке. Люди эти были весьма солидные – отдыхающие из Международного дома журналистов. Они просматривали газеты, журналы, читали книги, вели негромкие беседы, играли в шахматы. Здесь не было слышно криков, визга и смеха, обычных для городских пляжей.



Аркадий Калугин, тридцатилетний корреспондент областной молодежной газеты, несколько дней назад приехал сюда с группой советских журналистов. Ему казалось невероятным это быстрое перемещение из серого привычного мира прокуренных редакционных кабинетов, летучек с горячими спорами и тайными интригами, однообразием дней и болезненно развалившейся семейной жизнью в этот мир, где люди только и делали, что наслаждались отдыхом. Его отношения с женой давно натягивались струной до звона, и вот струна, наконец, оглушительно лопнула, отбросив его и жену Риту далеко в разные стороны. От долгого нервного напряжения у Калугина случилась депрессия, появились проблемы с сердцем, пришлось полежать в больнице. Лечащий врач, пожилой добряк, глядя с сочувствием на Калугина, сказал: в ваши годы нельзя быть таким эмоциональным, все в жизни поправимо.



Это участие глубоко тронуло Калугина, и он тепло поблагодарил доктора за мудрый совет. Не меньше здоровья его волновал вопрос: будет ли Рита жаловаться на него? Если это случится, ему не избежать больших неприятностей: в партии всего четыре года, и вот он, журналист – работник идеологического фронта, молодой коммунист, бросает жену с ребенком. Общественная мораль и суд при разводе всегда были на стороне женщин: что бы ни случилось, всегда виноват мужчина. Даже если жена разлюбила мужа.



Однажды ночью в больнице он вспомнил, как рьяно, стараясь перещеголять друг друга в резкости и беспощадности, прорабатывали на партийном собрании редакции заведующего сельскохозяйственным отделом. Как бедный Егоров, хороший парень, трудолюбивый и дисциплинированный, выходец из районной газеты, опустив голову, краснел и бледнел. Было непонятно, что скатывалось по его щекам – крупные капли пота или слезы. Вся его вина заключалась в том, что в командировке, в районе, где он раньше работал, выпил с бывшим коллегой – хроническим неудачником: с трех попыток не поступившим в университет и несостоявшимся поэтом, типом завистливым и злым на весь мир. Тот не замедлил «настучать» на Егорова в обком комсомола.



С каждым новым выступлением обстановка накалялась, и почти встал вопрос об увольнении Егорова из редакции. Ситуацию переломил редактор, человек талантливый и добрый. Все талантливые люди, как правило, отличаются добротой, а все бездари – завистью и злобой.



– Я уверен, Николай все прочувствовал,– спокойно сказал редактор и улыбнулся. – Это ему послужит большим уроком. Журналист он способный. Как говорится, свою вину он искупит хорошей работой. Мы все не без греха.



И все сразу, как по команде, подобрели к Егорову. Калугина покоробило это жалкое, коллективное лицемерие. После каждого гонорара все критиковавшие Егорова шли в ресторан и дружно, основательно выпивали. Разумеется, без редактора.



Калугин не раз вспоминал этот случай и отлично понимал, что если на партийном собрании встанет вопрос о его аморальном поступке, ему так легко не отделаться. Коллеги и мнимые друзья будут основательно его «прорабатывать», буквально топтать, чтобы подтвердить свою репутацию активных членов партии. На собрании обязательно будет присутствовать представитель обкома комсомола. И каждому выступающему, пользуясь случаем, захочется показать свое «принципиальное лицо», чтобы в обкоме о нем думали хорошо. Почему-то никто не стыдился этой откровенной подлости. Почему-то никто не жалел друг друга.


От этих размышлений сердце как-то неприятно сжималось и словно падало в пустоту. В темноте больничной палаты все казалось очень зловещим.


После выписки из больницы, бледный и похудевший, он одиноко сидел в тихом сквере, когда ему пришла спасительная мысль: попросить в отделении Союза журналистов какую-нибудь путевку. Уехать хотя бы на время от всех этих мучительных проблем. Была и робкая надежда: если Рита захочет жаловаться редактору или в обком комсомола, то в его отсутствие, может быть, все спустят на тормозах. В эту минуту он почему-то не думал, что ему придется возвращаться.


Кто-то мудро сказал: никогда не возвращайтесь туда, где вы были счастливы. В этом городе он был счастлив, но ему некуда было возвращаться, кроме этого города.


После долгих колебаний Калугин все-таки пришел в маленький кабинет секретаря областного отделения Союза журналистов. Секретарь Гуров, невысокий, коренастый мужчина с обширной лысиной в венчике седых волос и удивительно молодыми черными глазами, внимательно выслушал его и, глубоко, с наслаждением, затягиваясь сигаретой, сказал:


– Есть путевка в Болгарию. Международный дом отдыха журналистов в Варне – Черное море, золотые пески пляжа. Красота! Поедешь?


>

Ошеломленный Калугин молчал: ему показалось, что он ослышался. Поездка за границу! Заграница всегда представлялась ему какой-то недосягаемой планетой, на которой ему никогда не придется побывать.


По лицу Калугина тонкий психолог Гуров понял: молодой журналист не верит в такое счастье.


– А можно? – справившись наконец с радостным волнением, нерешительно спросил Калугин.


– А почему же нельзя? – громко расхохотался Гуров. – Ты талантливый журналист молодежной газеты, член партии. После болезни тебе необходимо поправить здоровье. Если согласен, с завтрашнего дня начнем оформление: заграничный паспорт, надо заполнить анкеты. Проверка по линии КГБ, но с этим, уверен, у тебя будет все в порядке. Не стоит терять время.


Калугин вышел от Гурова счастливый и несчастный одновременно: родственников за границей у него нет, никто не судим, он сам не привлекался, не исключался и т. д. Никаких антисоветских грехов за ним нет. Но вдруг в административном отделе обкома партии или в КГБ уже знают, что он ушел от жены? Тогда все пропало! Правда, официально брак не расторгнут, но КГБ знает все. Вдруг там подумают, что он захочет остаться за границей, и поэтому ушел от жены? И тут же отбросил этот смешной аргумент: Болгария — социалистическая страна. И зачем куда-то бежать, если ему хорошо живется в Советском Союзе? Но уход от жены – это, с партийной точки зрения, все-таки аморальный проступок. А мало ли на что способен морально неустойчивый человек?


От этих мыслей Калугин пришел в тихое отчаянье.


Все последующие дни превратились для него в сплошную пытку. Ему казалось, что вот-вот откуда-то позвонят и его куда-то вызовут. Когда раздавался телефонный звонок, он вздрагивал и бледнел, на лбу выступала испарина. Он был уверен, что его будут допрашивать с пристрастием, как преступника, тщательно допытываться, почему он ушел от жены, все скрыл от партии и собирается уехать за границу. Он уже сам себе казался чуть ли не государственным преступником. И чем больше он об этом думал, тем тяжелее ему представлялась его вина.


Несколько раз у него мелькала малодушная мысль: отказаться от поездки. И тут же возникало другое опасение: оформление документов уже началось, и если он пойдет на попятную, сразу возникнет подозрение: почему? Начнут доискиваться до причин, и тогда его ждет неминуемое разоблачение. Затаив дыхание, как перед прыжком в воду, он вдруг решил: будь что будет. Надо идти до конца.


Как ни странно, но это решение придало ему спокойствия и даже сме­лости. Подумал: какое, собственно, преступление он совершил?В городе за месяц разводятся десятки мужчин, и он один из них. Если его разоблачат, он скажет, что готов понести любое наказание, но жить с Ритой не будет.


Когда Калугин до предела был измотан тревожным ожиданием, ему позвонил Гуров:


– Все документы оформлены. В Варну едет еще один коллега – редактор районной газеты Петр Федорович Молчанов, человек солидный, ветеран войны. Вдвоем вам будет веселее и спокойнее. А сейчас тебе надо зайти в обком партии, в административный отдел. Это всего-навсего формальность.


Калугин внутренне вздрогнул: это конец! Там все знают, поездка не состоится.


Заведующий отделом, высокий, худощавый мужчина в очках, внимательно оглядел молодежного журналиста и обратился запросто, по-комсомольски:


– Ты человек идейно выдержанный. Как вести себя знаешь. А это твой коллега и попутчик — Молчанов Петр Федорович.


Только тут Калугин, зажатый страхом, огляделся и увидел сидевшего у стены пожилого человека довольно угрюмого вида. Лысый, тяжелый лоб, очки с толстыми стеклами, за которыми невозможно рассмотреть выражение глаз. Молчанов в знак знакомства кивнул.


– Теперь пройди в соседний кабинет,– сказал Калугину заведующий отделом.


В соседнем кабинете сидел светловолосый мужчина с пытливо-ускользающим взглядом, представился:


– Капитан госбезопасности Скворцов.


Калугин похолодел: это конец!


–Приедете в Варну, посматривайте, Аркадий Николаевич, как будут вести себя ваши коллеги. Я думаю, вам не надо объяснять, для чего это нужно, – сказал капитан.


Калугин ничего не понял, но торопливо закивал в знак согласия. И спасительная, облегчающая мысль: пронесло!


– Если потребуется, к вам подойдет наш человек, – сказал в заключение капитан.


Кто этот «наш человек» и зачем он подойдет, капитан не сказал, но Калугин в душе возликовал: ему доверяют органы! Это уже было похоже на приключенческий роман о шпионах. Но когда он вышел от капитана, радость постепенно сменилась реальным опасением: а вдруг Молчанов и есть «наш человек» – с его тяжелым стеклянным взглядом, который в первую очередь будет следить за ним. И у него как-то неприятно похолодело в груди.


В Москву они отбыли ночным поездом. Пока устраивались в купе, обменялись двумя-тремя незначащими фразами. Калугин все время чувствовал на себе изучающий взгляд Молчанова, и это тяготило его, как продолжение болезни.


Утром с вокзала поехали в Дом журналиста, где должны собраться отъезжающие. В зале уже было человек пятнадцать – в основном мужчины, и несколько женщин. По громкому разговору и развязным манерам некоторых мужчин Калугин сразу определил: это москвичи. Остальные, провинциалы, держались скованно, как бедные родственники на званом обеде.


Она вошла последней, и поэтому Калугин обратил на нее пристальное внимание. По ее осторожной, какой-то вкрадчивой походке он понял, что она тоже не москвичка. Невысокого роста, пестрое, нарядное платье, каштановые волосы аккуратно уложены в высокую прическу. Было понятно, что утром она сходила в парикмахерскую, что ей хочется быть привлекательной. Она всех оглядела сквозь очки робким, каким-то беспомощным взглядом. И вот эта ее провинциальная осторожность, беспомощный взгляд показались Калугину милыми, в них угадывалось и женское одиночество. Он сразу проникся к ней добрым участием, потому что недавно сам стал одиноким и интуитивно чувствовал одиночество другого человека. Калугину вдруг почему-то захотелось сблизиться с этой женщиной не для короткого пошлого романа, о котором за границей под приглядом «нашего человека» и думать страшно, а для легкого душевного общения.


После короткого инструктажа все пошли в ближайший банк обменять строго оговоренную сумму советских рублей на болгарские левы. Потом Калугин узнает, что журналисты из других стран провозили с собой денег столько, сколько хотели, и обменивали их уже в Болгарии. И остро почувствует запоздалое унижение и стыд за свою страну: почему за границей советский человек должен быть в положении нищего, смотреть в магазинах на разные товары, купить которые ему невозможно.


В банке, в очереди к кассе, он оказался рядом с ней, посчитал это добрым знаком и представился:


– Аркадий Калугин.


– Наташа Розова, – сказала она, и посмотрела на него сквозь очки кроткими голубыми глазами. Длинные темные ресницы чуть дрогнули, и ему показалось, что в глубине ее глаз вспыхнул голубой огонек, как мгновенная улыбка.


– Почти Наташа Ростова или дочка знаменитого драматурга?


– Нет, просто Розова.


– Значит, Наташа Розова едет в страну роз, – улыбнулся Калугин. – А вы знаете, что в Болгарии есть Долина роз и там целые плантации этих волшебных цветов?


– Кажется, слышала, – сказала она слегка рассеянно, видимо, думая о чем-то своем.


Потом они с Молчановым вернулись в Дом журналистов. Зашли сначала ради интереса в пивной бар. Здесь было многолюдно, шумно, накурено. По брезгливой гримасе Молчанова он понял, что тот не пьет даже пиво, и они пошли в ресторан пообедать. Здесь сидела совсем другая публика: журналистская элита.


Калугин и Молчанов сразу почувствовали себя, что называется, не в своей тарелке. Заметили несколько лиц, которых часто видели по телевизору, еще больше оробели и собрались было уйти. Но около них оказался проворный официант и провел их за столик в углу. Выбор блюд в меню был такой, что разбегались глаза, при этом цены вполне приемлемые. Заказали приличный обед, немного освоились и даже почувствовали себя слегка причастными к элите. Это польстило их провинциальному самолюбию.


Калугин подумал, что в его жизни началась новая полоса, которая как-то преобразит его, очистит от всего мелочного, пошлого, суетного. Из этого зала, наполненного ароматами пищи, духов, нарядными женщинами и солидными, холеными мужчинами, которые держались здесь уверенно, как у себя дома, собственная жизнь увиделась ему серой, убогой, скудной на радости.


Молчанов, поблескивая очками, поглядывал по сторонам и держался с показной солидностью районного номенклатурного работника. Ему, наверное, очень хотелось ничем не выделяться из столичной публики. Выглядело это неуклюже, и он впервые показался Калугину смешным, даже несмотря на то, что, возможно, был «нашим человеком».


А Калугин к концу обеда уже чувствовал себя совершенно свободно, не испытывал никаких провинциальных комплексов. Возможно, он и пишет лучше многих здесь сидящих. Для него образцом профессионализма были проблемные статьи в «Комсомольской правде» и очерки известных журналистов в «Известиях». Остальные центральные газеты все были похожи, как близнецы, сухостью и шаблонностью материалов, которые порою были слабее, чем в областных газетах. «У этой публики, – оглядев зал, подумал Калугин, – наверное, больше тщеславия и самомнения, чем таланта».


Когда вечером они приехали на Киевский вокзал и вышли на перрон, оказавшись под сводами огромной стеклянной крыши, поезд уже стоял. Подошли к вагону с табличкой «Москва – Варна», и Калугина охватило приятное волнение: этот вагон привезет его в тот мир, где он первый раз в жизни ступит на чужую землю.


Устав от дневных впечатлений и волнений, ночью под стук колес он крепко уснул. Утром, медленно просыпаясь, он слышал все тот же дробный перестук колес, чувствовал плавное раскачивание вагона и испытывал блаженное состояние человека, которого ожидает долгий отдых и много радостей. Он стал думать о Наташе Розовой, знакомство с которой уже представлялось ему началом этих радостей и новых впечатлений.


Киев встретил их ярким солнечным днем, голубоватой дымкой над городом, золотым блеском куполов Киево-Печерской лавры, сверканием величавого Днепра. Калугину сразу вспомнились гоголевские строки: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои…». Его всегда завораживала чарующая красота произведений Гоголя. Это был мир, который обогащал светлой духовной силой. И все это зарождалось здесь, на украинской земле. В водах Днепра князь Владимир крестил Русь. Если верить легенде, апостол Андрей, побывав здесь, предсказал основание великого города.


Молчанов сидел в купе, обложившись газетами, которых он накупил в Москве целую пачку, и читал внимательно, словно торопился пополнить свой идеологический багаж. Калугин часто выходил в коридор и подолгу прогуливался: ему было тягостно с таким соседом, и еще ему хотелось увидеть Наташу Розову. Но она почему-то редко выходила в коридор, словно избегала его. У него мелькнула смутная догадка: она боится, что ее заподозрят в аморальном поведении, может, на инструктаже ей тоже говорили о «нашем человеке»?Калугину иногда казалось, что за ним наблюдают со всех сторон. И не только за ним, а за всей группой в двадцать пять человек.


Чем ближе подъезжали к границе, тем отчетливее в группе ощущалась какая-то странная нервозность. По два-три человека стояли в коридоре около открытых окон, жадно курили и говорили о таможенном досмотре и пограничном контроле с таким опасением, словно каждый вез контрабанду.


Мужчина лет сорока, румяный, с солидной лысиной и хитрыми, неприятными глазами, рассказывал своему собеседнику – высокому блондину в очках, видимо, впервые ехавшему за границу:


– Что пограничники, что таможенники могут придраться к любой мелочи и снять с поезда.


Его собеседник заметно нервничал, наверное, заранее представлял, что с ним может случиться эта большая неприятность.


«Этот тоже был основательно напуган на инструктаже»,– подумал о нем Калугин с жалостью и отвращением за его трусость. Но чем больше Калугин слушал такие разговоры и чем ближе подъезжали к границе, тем сильнее его затягивало общее настроение, и он тоже стал чувствовать тревогу и смутное опасение: а вдруг и с ним что-то случится? Под широким поясом в подкладке брюк он вез двести рублей десятками: ему сказали, что только такие банкноты принимаются в обменных пунктах. О своем возможном разоблачении и позорном возвращении даже страшно было подумать: клеймо на всю жизнь.


К границе подъехали поздно ночью. Никто не спал. Поезд остановился, и в вагоне повисла тягостная, напряженная тишина. Протяжно заскрежетали тормоза, и тишина стала еще напряженнее.


– Граждане пассажиры, приготовьте паспорта! – проходя по коридору, громко, торопливо и, как показалось Калугину, испуганно говорил проводник, а следом за ним уже шли пограничники – молодые, рослые ребята в зеленых фуражках. Лица строгие, взгляды остропристальные: на фото в паспорте и на лицо владельца. Калугин почувствовал что-то гипнотизирующее в этих проницательных взглядах, когда подрагивающей рукой подавал свой паспорт.


Ему показалось, что пограничник долго и как-то подозрительно рассматривает его паспорт, и спина Калугина покрылась горячим потом. А процедура длилась несколько секунд. Ему вернули паспорт, второй пограничник подал паспорт Молчанову. Тот тоже сидел в каменной неподвижности. Лицо у него было жалко-заискивающим.


Пограничники пошли дальше, а следом за ними появились таможенники.


– Не везете ничего запрещенного? – спросил один из них, проставляя штампы в паспортах. Таможенники знали, что едет публика идеологически выдержанная, и вопросы задавали ради формы.


Когда и они ушли, все выбрались из своих купе в коридор, торопливо закуривали, говорили громко и возбужденно, как школьники после трудного экзамена.


Какой-то бывалый журналист говорил уверенно:


– Румыны и болгары досматривать не будут. Надеются, что наши пограничники ничего не пропустят.


Вскоре все разошлись по своим местам, и вагон затих.


Калугин долго не мог уснуть. Он пытался понять, почему так взволновалась журналистская братия? Ответ на этот вопрос он получил уже в Варне от одного из коллег: все везли советских денег намного больше разрешенной суммы. А на Золотых Песках обменные пункты были на каждом шагу.


Потом румынская граница, их пограничники не произвели на Калугина никакого впечатления: в отличие от наших – подтянутых, с отличной выправкой, в красивой форме — эти были похожи на чиновников в мешковатых мундирах. Вокзал в Бухаресте – что-то многолюдное, с неряшливым перроном. Заграничных чудес пока не было видно.


Днем за окном тянулись кукурузные поля, виноградники, на коротких остановках Калугин из окна вагона внимательно рассматривал румын: обычные люди, одеты значительно хуже наших, какие-то унылые. Из этих мест хотелось поскорее уехать.


Поезд пришел в Варну ранним вечером. Журналистов ждал встречающий и огромный автобус. Таких автобусов Калугин не видел даже в кино, и он воспринял это как первое свидетельство европейского комфорта. Усевшись в глубокое, мягкое кресло, он с интересом смотрел на мелькавшие за окном ярко освещенные дома, огни порта, густой сверкающий поток машин, в который плавно влился автобус.


Автобус уменьшил скорость, свернул направо, въехал в широкие ворота и остановился. Когда вышли, Калугин увидел многоэтажный, узкий дом, похожий на башню, со сплошной застекленной стороной, излучающей ярко-изумрудный свет, а за ним до самого горизонта темнеющую громаду моря, слева – белый четырехэтажный дом с лоджиями, увитый диким виноградом. В этот дом, или, как его называли, старый корпус, их с Молчановым и поселили на втором этаже. По соседству оказалась Наташа Розова и высокая крашеная блондинка Зоя, с хриплым, прокуренным голосом, бухгалтер какой-то областной газеты.


Калугин вышел на лоджию, сел в шезлонг и долго с наслаждением вдыхал свежий аромат моря. Море он полюбил с того дня, когда еще юношей первый раз приехал в Сочи и увидел его неоглядный простор, все время меняющуюся красоту.


С лоджии было видно, как внизу сквозь густую зелень желто светились фонари летнего ресторана, где ужинали отдыхающие. На небольшой полукруглой эстраде усаживались музыканты и настраивали инструменты. Калугин невольно прислушивался, различая мелодичные аккорды гитары, густой, низкий голос скрипки, тонкий звон тарелок ударника, и ждал музыку. И вот оркестр слаженно и сильно заиграл фокстрот с какой-то щемящей мелодией, в которой было что-то призывное и прощальное одновременно. Эта мелодия удивительно легко вошла в душу Калугина, словно душа давно ждала ее. И чем дольше он слушал, тем яснее понимал, что она сольется с воспоминанием о первом вечере, темнеющим морем, теплым южным небом. Музыка уже была частью того, пока еще неведомого мира, в котором ему предстояло прожить двадцать четыре дня. Он чувствовал, как оживает и расправляется его душа.


Когда Калугин вернулся в номер, Молчанов уже принял душ и крепко спал. Он последовал его примеру, и потом уже сквозь сон еще долго слышал музыку: оркестр играл до полуночи. Так сладко он не спал с самого детства и во сне улыбался от счастья.


Утром его разбудил яркий солнечный свет, заливавший комнату. Молчанов спал, повернувшись к стене, и это обрадовало Калугина: ему никто не помешает остаться наедине с этим чудесным утром.


Он вышел на лоджию, глубоко вдохнул густой аромат южного воздуха и совсем близко увидел зеленовато-голубой простор моря, искрившийся солнечными бликами. Вдали необъятно сливались море и небо.


Калугин полюбил море еще сильнее с тех пор, когда начал читать удивительные рассказы и романы Александра Грина. Сначала они казались сказочными, но постепенно, вживаясь в их мир, он понял, что Грин помог ему увидеть истинную красоту моря и людей, гармонично живущих рядом.


Из задумчивости Калугина вывел нежный женский голос:


– Доброе утро!


В соседней лоджии стояла Наташа Розова в голубом кружевном халатике и улыбалась.


– Здравствуйте! – сказал Калугин. – Утро действительно необыкновенно доброе. Вот смотрю на сверкающее море и вспоминаю Александра Грина.


– Уж не показалась ли я вам Фрези Грант из «Бегущей по волнам»? – засмеялась Розова.


– Показалась! –улыбнулся Калугин. – Вспоминал Грина и невольно ждал какого-то чуда. И вот чудо случилось – увидел вас!


– Спасибо, – сказала Розова, – женщине всегда приятно слышать комплименты.


– Значит, сегодня я уже сделал доброе дело, как примерный пионер, –произнес Калугин.


– Пора на завтрак, – раздался за спиной Розовой грубый женский голос.


За один стол посадили Молчанова, Калугина и Розову. Потом к ним подсадили еще троих: двух мужчин и женщину, явно заграничного вида. Высокий мужчина в белых брюках с широким желтым поясом, сухопарый, лысый, спортивного вида. Он внимательно оглядел журналистов, сидевших за столом, и спросил по-английски:


– Будем говорить на английском языке?


Молчанов отрицательно покачал головой.


– Тогда по-немецки? – спросил незнакомец на немецком языке.


Молчанов опять отрицательно покачал головой, и его очки при этом как-то зло блеснули.


– Будем говорить только на русском языке, – спокойно, но с нажимом на слове «русском» сказал Калугин.


Общительный незнакомец кивнул головой в знак согласия, и до конца завтрака ни он, ни его спутники не произнесли ни слова.


Калугин исподволь разглядывал соседей: лица их были холодными, непроницаемыми. «Что-то здесь не так», – подумал он, чувствуя явную враждебность соседей. Чувство это было особенно острым потому, что враждебность исходила от иностранцев. Это наверняка идеологические враги Советского Союза, если при одном слове «русский» они замолчали и как бы не замечали сидевших напротив советских журналистов.


После завтрака Калугин вышел за ворота: там вдоль тротуара расположились несколько маленьких магазинчиков. Он вошел в первый и сразу был приятно удивлен и обрадован обилием товаров: шорты всех цветов и размеров, майки с экзотическими рисунками, тельняшки, белые, голубые и желтые кепи, солнцезащитные темные очки в красивых оправах, резиновые пляжные тапки-сланцы, плавки и многое другое. Все это тесно лежало на полках, при этом не было ни одного покупателя.


Калугин купил шорты бежевого цвета, красивую тельняшку, пляжные тапки, белое кепи. И сразу почувствовал себя полностью экипированным. Из магазина он вышел в прекрасном настроении.


В соседнем киоске он увидел то, о чем много слышал, но никогда не видел: россыпи жевательных резинок в ярких обертках, кока-колу в бутылках необычной формы, сигареты разных марок и много всяких нужных мелочей. Калугину очень хотелось попробовать кока-колу, но он постеснялся стоять около киоска и пить из горлышка.


На пляж он пришел в шортах и тельняшке как полноправный отдыхающий. Молчанов стоял около воды в черных «семейных» трусах до колен и многозначительно смотрел в морскую даль. Чуть поодаль под полосатым матерчатым тентом в красном купальнике лежала Наташа Розова и ее соседка крашеная блондинка Зоя в зеленом купальнике.


Калугин при взгляде на Молчанова с трудом подавил улыбку: тот держался так, словно стоял на берегу речки в своем районе и все вокруг знали, что он важный номенклатурный работник.


Калугин перекинулся несколькими фразами с Наташей и пошел в море. Вошел по грудь в прозрачную, насквозь просвеченную солнцем воду и поплыл, испытывая блаженство от яркого солнца, теплой воды, синего неба и полной свободы, от которой слегка кружилась голова.


Калугин плавал долго, до легкого озноба. Как в детстве. Вышел на берег и с наслаждением лег на мягкий горячий песок, под ласковое солнце. Он закрыл глаза, и ему показалось, что приехал сюда он не вчера, а очень давно. Впервые он так глубоко почувствовал душевный покой. «Вот настоящее счастье», – подумал Калугин, измотанный за прошедший год многими неприятностями и еще больше ожиданием новых. Ему было свойственно думать, что если сейчас плохо, то может быть еще хуже. Наверное, потому что жизнь не раз испытывала его на излом.


Здесь он был надежно огражден от всех тревог и проблем. Судьба наконец сжалилась над ним и дала передышку. В последнее время он едва держался на ногах, и неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не добрый Гуров и эта спасительная путевка. Видимо, кто-то свыше приходит к нам на помощь и удерживает у последней черты, когда жизненные силы уже на пределе. Хотя Калугин был комсомольцем и уже четыре года как стал коммунистом, но в его душе теплилось смутное чувство веры в Бога, которое еще в детстве воспитала в нем мать.


Говорить ни с кем не хотелось, хотелось насладиться своим одиночеством и душевным уютом. Калугин, прикрыв глаза, погрузился в солнечный блеск и тепло. Солнце не жгло, а прикасалось нежно, как материнские ладони. Весь мир и все люди в этом мире казались ему сейчас добрыми и ласковыми, как пожилой журналист Гуров, пославший его в этот рай. В легкой полудреме Калугин пролежал под тентом до обеда, изредка заходя в море.


Во время обеда иностранцы за их столом не появились. Не пришли они и на ужин, а Калугин, оглядев весь зал, увидел их за другим столом. Это его заинтриговало, и он спросил официантку Кристину, обслуживавшую их стол, она хорошо говорила по-русски:


– Почему эти трое пересели?


– Они из Чехословакии,– сказала она и как-то странно улыбнулась.


Молчанов искоса взглянул на Калугина, резко блеснув очками. Выражение его глаз невозможно было рассмотреть за толстыми стеклами.





Когда они пришли в свой номер после ужина, Молчанов, как всегда при разговоре, глядя мимо лица Калугина, осторожно спросил:


– Ты что, действительно не понял, почему чехи ушли от нашего стола?


– Да, как-то странно,– рассеянно ответил Калугин, думая о предстоящем свидании с Наташей Розовой, которое он назначил на девять часов.


– Короткая у вас политическая память, молодой человек, – тоном строгого наставника сказал Молчанов, на этот раз пристально глядя Калугину в глаза. И Калугин уже в который раз подумал: он, наверное, и есть «наш человек». Но был спокоен: он дал достойный ответ чехам – будем говорить по-русски!


– Почему же у меня короткая политическая память? – слегка раздражаясь, спросил Калугин.


– Потому что два года назад в Чехословакию вошли наши войска, наши танки ехали по улицам Праги, – сказал Молчанов и сделал паузу, словно хотел подловить Калугина на неправильном ответе.


– Прекрасно помню, – спокойно сказал Калугин, – мы помогали чехам удержать социалистический строй, народную власть.


–А ты думаешь, что все чехи этому обрадовались? – спросил Молчанов, выжидающе глядя на Калугина.


– Вы лучше спросите это не у меня, а у чехов, – чувствуя какой-то провокационный подвох, сказал Калугин. – Все довольны никогда не бывают.


– Чехи нас ненавидят, именно те, которые сидели за нашим столом, – убежденно сказал Молчанов, – и хорошо, что они убрались.


– Убрались, и прекрасно, – равнодушно сказал Калугин и добавил: – Пойду прогуляюсь.


– Ну-ну, –сказал Молчанов таким тоном, что было непонятно, чего он больше не одобряет: ответ Калугина или его желание прогуляться.


Наташа ждала Калугина около ярко освещенного входа в корпус. Это так радостно взволновало его, словно он пришел на первое в жизни свидание. Днем на пляже он непринужденно болтал с ней и ее соседкой Зоей, а сейчас вдруг почувствовал скованность: встреча с ней наедине нуждалась в каких-то других словах, но он пока не находил их.


– Добрый вечер! – сказал Калугин, и его голос показался ему самому каким-то напряженным и чужим.


–Вечер добрый,– ответила Розова, тоже заметно волнуясь.


Калугину почему-то изменила привычная находчивость, но положение спас оркестр, заигравший свой коронный фокстрот, с которого начиналось каждое вечернее выступление. Этот фокстрот, наверное, очень нравился самим музыкантам, потому что в течение вечера они играли его несколько раз.


Отсюда хорошо было видно, как ресторан, где отдыхающие завтракали, обедали и ужинали, быстро заполняется иностранными журналистами. Почему-то в этом заезде было особенно много немцев. Официантки торопливо разносили бутылки вина, коньяка, шампанского, и сейчас начиналась другая жизнь, продолжавшаяся до полуночи. Над столами легким туманом висел сигаретный дым, женщины курили наравне с мужчинами, а когда оркестр смолкал, был слышен громкий говор, хохот, звон бокалов. В иностранных группах, в отличие от советской, было много женщин. Кто они –коллеги, жены или любовницы, было неизвестно, но они держались очень свободно. Веселье стремительно набирало обороты. Все танцевали азартно, раскованно, с удовольствием.


Советские журналисты группками степенно прогуливались по два-три человека по дорожкам около корпусов, демонстрируя моральную устойчивость. Другие в складчину набирали дешевого вина и пили в своих комнатах, горячо говорили о своей тяжкой работе, спорили до хрипоты и незаметно упивались так, что на следующий день не приходили на завтрак, а то и на обед. Заводилами в компаниях были москвичи.


Калугин тоже с удовольствием пригласил бы Наташу в ночной ресторан, но с теми жалкими грошами, которые он имел, об этом смешно было и думать. Чувствуя свою ущербность, он прошел с Розовой за ворота. Они долго стояли на тротуаре и смотрели, как мимо них, сливаясь в сверкающий поток, проносились роскошные автомобили в сторону Албены. Там было множество ресторанов и отелей причудливой архитектуры. Ночная жизнь только начиналась. Какая это жизнь — оставалось гадать. Им – представителям советской группы — приходилось довольствоваться ролью зрителей.


Наташа сразу поняла настроение Калугина: общее унижение неожиданно еще сильнее сблизило их. Ее маленькая, мягкая ладонь коснулась его руки и несколько раз слегка пожала, что, видимо, означало: не волнуйся, все это пустяки. Теплая волна ответной благодарности наполнила его душу, и он словно очнулся от короткого, мерзкого сна. Укоризненно подумал: как я мог опуститься до этой ничтожной зависти, унижающей достоинство советского человека. Ему стало стыдно и перед собой, и перед Наташей. Он был уверен: иностранцы знают, что у советских журналистов нет денег, а потому смотрят на них свысока. Это было больно сознавать.


Калугину и Наташе надо было опять пройти мимо ресторана, и, когда они поравнялись с ним, на них опять обрушился фонтан чужого веселья: музыка, хохот, звон бокалов. Этот пьяный хохот оскорблял их, потому что был как бы насмешкой над ними.


Море было зеркально гладким. На востоке, у горизонта, небо слабо наливалось красноватым светом, и вот показался край огромной багровой луны. Лунная дорожка скользнула по темной воде и замерла недалеко от берега. Как последний музыкальный аккорд. Калугину показалось, что он услышал тонкий печальный звон. Сердце его сжалось, словно в предчувствии какой-то потери.


Лунный диск поднимался над горизонтом, наливаясь прозрачным блеском, и лунная дорожка серебристо заискрилась, стремительно убегая в морскую даль. Наташа по-детски завороженно смотрела на лунную дорожку, едва заметно улыбалась и, кажется, в мыслях была где-то очень далеко отсюда. Калугину лунный блеск на воде опять напомнил роман Александра Грина «Бегущая по волнам».


– Фрези Грант, бегущая по волнам. Наверное, вот в такой же лунный вечер к писателю пришел этот удивительный образ, который потом покорит сердца тысяч читателей. Это что-то мистическое, чарующее. Сказка, но она почему-то волнует и воспринимается как реальность, – сказал Калугин.


– Александр Грин, такой оригинальный талант. И такая несчастная судьба. Тяжелая болезнь, нищета, одиночество. И никто не помог,– тихо и печально проговорила Наташа.


– Он отправил несколько писем Горькому с отчаянной просьбой помочь, но Горький не ответил. В это время «буревестник революции» утопал в роскоши и славе. Что ему был этот оригинальный чудак, живущий где-то в Крыму. Только теперь начинают понимать редкий талант Грина, – с горечью сказал Калугин. – Почему-то у нас все происходит с опозданием: осознание вины за изуродованную судьбу человека или признание его заслуг. Может быть, отсюда многие наши беды?


Калугин и Наташа долго оставались наедине с ночным морем. Тишина завораживала, морская даль, озаренная лунным светом, притягивала своей таинственностью. В тишине и лунном свете было что-то такое, что заставляло прислушиваться к своей душе. Говорить не хотелось, молчание сближало больше слов...





Полностью повесть читайте в журнале "Петровский мост", №4, 2014 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Понедельник, 20 ноября 2017 г.

Погода в Липецке День: +1 C°  Ночь: C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Рождённая в октябре 1917 года

Марина Гольц
// История

Правда была его естеством

Евгения Ионова
// Культура

Услышать голос

Евгения Ионова
// Общество
Даты
Популярные темы 

Быть первой во всем

Лицей поселка Добринка отмечает 50-летие
Ольга Шкатов, shkatovao@list.ru // Образование

Уроки Октября. Сто лет спустя

Елена Таравкова // История

Афиша

// Культура

Хотели как лучше…

Петр Новиков // Спорт

Какие головы нынче в цене

Михаил Зарников // Общество

Не хочу учиться

Елена Бредис // Образование



  Вверх