lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
25 октября 2014г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Философские искания Степняка

25.10.2014 "Липецкая газета". Владимир Петров
// Культура
Крестьянам посткрепостного времени посвящены многие книги нашего знаменитого земляка.Дом, где жил Эртель (фото Николая Нижегородова. Усмань, 2014 год).В центре —  Мария Эртель, жена писателя.

Наш земляк, уроженец села Ксизово, теперь Задонского района, а когда-то Воронежской губернии, Александр Иванович Эртель (1855—1908) был замечательным писателем. Им создано несколько талантливых романов, но в большую литературу он вошел с двухтомником рассказов и очерков под названием «Записки Степняка», покоривших читателей пронзительной художественной силой и честностью.


Об Эртеле написано немало краеведческих статей, о нем вспоминают летописцы своей малой родины из районов области. В 60-е годы прошлого столетия в Липецком книжном издательстве выходила серия брошюр «Наши знатные земляки», в которой Эртелю посвящена работа А. Белоцерковского. Краеведы, как правило, исследовали жизненный путь писателя на родной земле, филологи давали оценку творчеству, анализируя его чаще в «свете» марксистско-ленинского учения. Современники его, литераторы народнического толка, также не избегали сектантско-партийных взглядов. Но Эртель — писатель особого склада: слова для него имели смысл только тогда, когда за ними «прозревалась» высокая цель, Дело. Не умозрительные иллюзии, а Дело, которое можно и должно исполнить.


Эпоха


По датам рождения и смерти писателя видно — его жизненный путь укладывается в очень сложную, полную драматизма пореформенную эпоху в истории России. Он родился за шесть лет до отмены крепостного права (1861 год) и скончался спустя три года после русской бессмысленной смуты 1905 года и поражения России в войне с Японией.


Отмена крепостного права Александром II-Освободителем, при всем благородстве этого шага, не принесла ни крестьянству, ни стране ожидаемого успокоения. Крестьяне, вынужденные выкупать землю, деклассировались, формировали городской люмпен-пролетариат. Дворянство, лишившись экономической основы, рабочих рук, постепенно уходило с исторической сцены как влиятельная сила. Вакуум заполнялся нарождавшейся буржуазией. «Шестидесятники», бунтовавшие в середине столетия, выдохлись: идеал, к которому они стремились, оказался совсем не таким, как мечталось. На смену им пришли радикальные «восьмидесятники», взявшие на вооружение террор. Идеология «свободы» становилась все более нетерпеливой, когда знамя «освобождения» у безвольных либералов перехватили большевики. Вот тогда лозунг «свободы, равенства и братства» наполнился живой человеческой кровью миллионов тех, кого революционеры вознамерились освободить и осчастливить.


В это время и проявился талант Александра Эртеля. Первая его большая работа, сборник «Записки Степняка», написана из наблюдений крестьянской жизни после отмены крепостного права — непосредственно на землях нынешней Липецкой и Воронежской областей. И стало ясно — в литературу пришел крупный писатель со своим взглядом, мировоззрением, особенностями художественного дара.


Очерки и рассказы «Записок» отличает какая-то щемящая, берущая за сердце интонация. Эртель словно уловил тоскливо-безысходный звук народной души, крестьянства, брошенного в пучину жизни без земли, а значит, и без цели существования. Привычный помещичий уклад был устранен, ярмо снято с шеи, а как жить дальше? Нужны были какие-то иные формы организации труда. Но вместо этого на свет божий вылупился сельский кулак, сельская буржуазия, разжиревшая, как правило, на продаже спиртного. Она-то и начала подгребать под себя крестьянские наделы, вваливалась в некогда недоступные дворянские усадьбы, рубила на дрова «вишневые сады», вешала на деревьях породистых барских собак, ощипывала живьем павлинов, о чем писали впоследствии З. Шаховская, И. Бунин и другие авторы.


Лишь части дворянства удалось выжить, сохранить процветающие хозяйства, основанные на наемном труде и использовании технологий и сельхозоборудования, завезенных из Европы. Другие вкладывались в разного рода концессии, например в строительство железных дорог, о чем так замечательно писал наш земляк Сергей Терпигорев.


Писателя лепит эпоха, время. Тут два пути для реалистичного осмысления и отражения жизни: мертвенный позитивизм или художественное обобщение, поднимающее автора и читателей над «мерзостью бытия». Эртель отвергал позитивизм, хотя именно к этому склоняло его народническое окружение. Он видел жизнь иначе, зорче, объемней. И литературу понимал как труд, содержащий некую возвышенную цель и мечту, способствующую улучшению жизни людей.


Создав свой замечательный роман «Гарденины» (кстати, фамилия эта взята им не случайно, ее носила помещичья семья села Боринское Липецкого района), а затем и «Смену» (многозначительное название), Эртель оставил литературную работу. Решение и мужественное, и честное: о чем он мог писать на переломе веков? То, что происходило в России, то, что он наблюдал, — а глаза и ум его были остры, — не отвечало здравому видению жизни. Шел процесс разложения — государственного, общественного, идейного. В литературе распространялись тлетворные, порочно-сладостные ароматы декадентства Серебряного века — как потом красиво назовут этот период в истории отечественной словесности. Именно они, щекочущие чувства, так отличавшиеся от грубых запахов смазных сапог и пыльных поддевок ушедшего в небытие «нигилья» (так современники звали народников, революционеров-нигилистов), тревожили предчувствием великих потрясений. Эртель умолк, занявшись хорошо знакомыми хозяйственными, вполне земными и конкретными делами.


Жизненный путь


Его литературную судьбу, взгляды и понимание писательского труда сформировала жизнь — такой, какую он видел и знал с раннего детства. В Ксизово, где он родился, Эртель прожил до двенадцати лет. Были книжки Кольцова, Никитина, Толстого, Гоголя: азбуке научила мать. Были крестьянские сверстники, сельский быт, природа. Отец занимал должность управляющего имением помещика Савельева, мать хозяйничала по дому. Она уговорила мужа отправить сына в Воронежскую мужскую гимназию. Тот собирался в путь, но в городе, встретив знакомого, закутил, махнул рукой на учебу сына и возвратился домой. В том же году отец получил место управляющего в усадьбе помещика Филиппова в Бобровском уезде, пристроив пятнадцатилетнего подростка своим помощником. Именно Филипповка, отмечал Эртель впоследствии, стала для него хорошей школой жизни: он был «своим» среди крестьян и деревенской молодежи.


В восемнадцать лет Александр начинает самостоятельную жизнь, устроившись конторщиком в поместье Охотникова под Усманью. Здесь он пристрастился к чтению, став активным посетителем библио­теки, в создание которой много сил и средств вложил усманский купец Иван Федотов. Там же библиотекаршей трудилась его дочь Мария, неплохо образованная девушка. Завязалось знакомство, и в 1875 году молодые люди обвенчались. Попытались наладить свое хозяйство, сняв в аренду хутор. Дело, однако, не пошло — хозяйская жилка была, да не хватало жесткости, прагматичности в ведении дел: «хозяйство пошло у нас «через пень-колоду», — пишет Александр Иванович. — Это шло рядом с сознательной любовью к народу, к его нужде, печалям, забитости, обреченности. Как-то само собой такие сетования и такая любовь привели к тому, что я, одолеваемый литературным зудом (особая болезнь), избрал народ именно предметом своих писаний»...


В Усмани он познакомился, все в той же библиотеке, с писателем П.В. Засодимским, и тот высоко оценил дарование юноши. Так с его подачи увидели свет два первых очерка Эртеля — «Переселенцы» в 1878 году и «Письмо из Усманского уезда» в следующем. Впрочем, литературные опыты Эртеля начинались со стихов, подражательных Некрасову, — стихотворением «Степь» и поэмой «Ночь на покосе», где оплакивалась безотрадность крестьянской жизни.


А жизнь шла своим чередом: приходилось служить в имениях дворян Воронежской и Тамбовской губерний. В 1898 году Эртель пишет А.П. Чехову из хутора Емпелево, что неподалеку от станции Углянка на железной дороге Воронеж — Козлов: «Непрочная штука эта аренда. Я снял на три года. В эти три года мы все успели привязаться и к усадьбе, и к окрестным деревням... Но вот осенью срок, а с владельцами я не сошелся и придется уходить... Вы не поверите, до чего это больно, и какая мрачная сторона нашей «разночинской» жизни эта невозможность «иметь свои дубы и липы...» Впрочем, что я вам все про хозяйственное! Не знаю, почему, но мне приятно было узнать, что вы воронежец... Все мы, начиная с деда-пруссака, числимся мещанами города Воронежа, хотя горожанами никогда не были: и дед, и отец управляли барскими имениями».


Благодаря Засодимскому он перебирается в Петербург заведовать своего рода «народнической» библио­текой, где собирались тогда многие писатели-народники. Там он близко сошелся Глебом Успенским, Николаем Златовратским. В 1880 году на квартире у Успенского Эртель знакомится с Иваном Тургеневым. Дружба с народниками определила и место в литературе, и писательскую позицию. «Когда я садился писать, — вспоминал он, — передо мною действительно вставала моя родина, сердце мое действительно горело любовью к ней и ненавистью к ее утеснителям и поработителям. Мне не раз случалось и плакать с пером в руках, и переживать минуты глубокого умиления».


Так появились «Записки Степняка», где вскрываются хищнические методы наживы, отнюдь не дворянские, озлобление крестьянства, упрочение новых захребетников — кулаков и купцов в деревне, которые оказались намного беспощадней дворянско-самодержавного «угнетения». Эртель все эти годы ищет «правду жизни». Из Самарской губернии, где проходил лечение кумысом, он пишет возлюбленной Марии Огарковой: «И стал я тут совсем неуверенным. Да в чем же правда? — спросил я. — В либерализме? Социализме? В политической экономии? И я не нашел ответа в своей душе!»


Очевиден идейный тупик: разочарование в народничестве, недоверие к марксизму. Оставались лишь стержневые убеждения — о честных земельных, экономических отношениях, о политических свободах. Но как этого достичь? Не многое изменило и знакомство с Львом Толстым: он критически отнесся к его учению и мировоззрению. Летом 1888 года, после краткого пребывания в Петропавловской крепости и ссылки в Тверь, Эртель возвращается в Воронежскую губернию: поселяется на хуторе Лутовиново на Грязнуше, неподалеку от станции Графская, и упорно занимается литературным трудом.


Вышли в свет роман «Волхонская барышня», драма «Бабий бунт» и другие произведения. А год спустя читателей ошеломляет его великолепный роман «Гарденины, их дворня, приверженцы и враги», в котором исследуется то новое, что пришло в жизнь после великой реформы, что «врастало и брало соки из старой дореформенной, униженной и развращенной крепостнической почвы». Это роман-предчувствие трагических последствий после отмены крепостного права: наступало время жестокой, пошлой и бессмысленной жизни, которую нес капитализм.


Роман охватывает конкретную географию, а именно центрально-черноземные губернии, где приходилось трудиться Эртелю. По своей цельности, художественной достоверности, прекрасному языку, наполненности событиями, эртелевскими интонациями, музыкальностью роман «Гарденины» остается лучшим среди других произведений той переходной эпохи.


Опубликовав еще один роман и повесть, он переезжает в имение помещиков Хлудовых, в село Александровку Моршанского уезда Тамбовской губернии, где занимает должность управляющего. Здесь-то Эртель фактически оставляет литературный труд навсегда.


«В сущности, остается два пути: революция и жизнь в сфере нравственного личного самосовершенствования, — размышляет он. — Для меня, например, такая дилемма неразрешима: к революции в смысле насилия я чувствую органическое отвращение, второй путь мало меня интересует. Приходится искать третьего пути, и пока я его еще не вижу, не нашел…» Искусство? Но для писателя оно лишь «средство, а не цель…».


«Нужно искать правду, не обольщаясь личным чувством удачи, — писал он. — Нужно, прежде всего, не отрываться от жизни, не смотреть на нее с высоты доктрины, а войти в нее. Вот с этой точки и противен мне теперь Петербург, все эти публицисты, критики, писатели. Нужно войти в жизнь. А писательство не бросаю, но примусь за него лишь тогда, когда смогу сказать что-нибудь важное, значительное. Если теперь напишу что-нибудь для денег, напишу с сознанием, что делаю гадость…»


«Делать гадости» писатель не захотел. К тому же годы пережитой смуты, грядущей гибели страны — не для писательства. Разве что для холодных, беспристрастных наблюдений…


В потоке времени


В 1909 году под редакцией М.О. Гершензона были изданы «Письма А.И. Эртеля», а затем и семитомное собрание его сочинений с предисловием Л.Н. Толстого, который высоко оценил достоинства прозы Эртеля. «Для того, кто любит народ, — отмечал автор «Войны и мира», — чтение Эртеля — большое удовольствие. Для того же, кто хочет узнать язык народный, не древний, которым уже никто не говорит, и не новый, которым, слава Богу, говорят еще не многие из народа, а тот настоящий, сильный, где нужно — нежный, трогательный, где нужно — строгий, серьезный, где нужно — страстный, где нужно — бойкий и живой язык народа… тому надо не читать только, а изучать народный язык Эртеля».


На смерть Эртеля в 1908 году в Москве откликнулся очерком «Из воспоминаний об А.И. Эртеле» писатель-народник Н.Н. Златовратский. Он отметил характерные черты, присущие Эртелю: «некоторую добродушно-скептическую иронию» в общении, «преобладание в нем несколько практического взгляда на людские отношения». Что, по мнению Златовратского, определило особый стиль его знаменитых «Записок Степняка», «наиболее ценное и непосредственное его произведение». Фрагменты писем, которые приводит Златовратский, также ярко характеризуют взгляды Эртеля на задачи литературного труда: «…хотелось мне противопоставить нынешним запросам от искусства… ту мечту, которая от Радищева, от Новикова и до сегодня составляла гордость русской литературы, ее характерное отличие от литератур западных, ту мечту, которой вы, в свою очередь, являетесь выразителем…». А далее, давая высокую оценку крупным писателям Европы, Эртель утверждает твердо: путь западных литераторов для российских неприемлем: «с легкой руки которых у нас так прививается якобы объективное созерцание жизни и понятие о писательстве как о карьере…».


Почти двадцать лет спустя после воспоминаний Златовратского эмигрантская газета «Последние новости» в 1929 году публикует очерк И.А. Бунина «Эртель», где он счел нужным еще раз напомнить о крупном русском писателе. Особое внимание Бунина привлекли те высказывания Эртеля, которые сбылись, свидетелем чего стал сам Бунин. «Ты скажешь: а все же умели умирать за идею! Ах, умереть легче, чем осуществить… Одностороннее протестующее общество даже в случае победы может принести более зла, нежели добра… О, горек, тысячу раз горек деспотизм, но отнюдь не менее горек, если проистекает от «Феденьки», а не от Победоносцевых. Воображаю, что натворили бы «феденьки» на месте Победоносцевых!»


Советские литературоведы, тем не менее, продолжали относить Александра Эртеля к писателям-народникам, к «страдальцам за народ». Как видим, клише это, идеологически обусловленное, никакой критики не выдерживает: писатель не заблуждался в иллюзиях, он был честен перед собой и Богом.


* * *


Рассказ о писателе на этом не заканчивается. В 1966 году воронежский литератор Олег Ласунский издал книгу «Власть книги. Рассказы о книгах и книжниках», одна из статей которой посвящена библиотеке Александра Эртеля. Книга попала в Лондон к его дочери Наталье Александровне (в замужестве Дуддингтон), завязалась переписка. Из писем ее можно почерпнуть более точные сведения о жизни семьи в имении Хлудовых, в Москве, о последних годах жизни писателя, его взглядах на происходившее в России. Интереснейшая перекличка времен и поколений нашла впоследствии отражение в книге О. Ласунского «Литературные раскопки» (Воронеж, 1972).


Имя Эртеля не забыто: его творческое наследие остается в «Золотом фонде» русской классической литературы. Трава забвенья ему не опасна. А вот интерес к личности писателя возродить можно, это по силам сегодня. В Усмани сохранился дом купца Федотова, где жил Эртель. Усмань привечала многих писателей: здесь бывали и жили Завадовский, Засодимский, Ширяев, Задонский, Новиков-Прибой, Низовой, Парфенов. Но прежде всего Усмань — город Александра Ивановича Эртеля. А потому городу нужен литературный музей — для создания его есть все, требуется лишь созидательная воля власти и общественности.

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Воскресенье, 19 ноября 2017 г.

Погода в Липецке День: +1 C°  Ночь: -1 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
Даты
Популярные темы 

Быть первой во всем

Лицей поселка Добринка отмечает 50-летие
Ольга Шкатов, shkatovao@list.ru // Образование

Уроки Октября. Сто лет спустя

Елена Таравкова // История

Не дань моде, а просто класс

Лариса Пустовалова, larapustovalova@yandex.ru // Культура



  Вверх