lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
11 октября 2014г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Культура 

Властитель дум

11.10.2014 "Липецкая газета". Владимир Петров
// Культура
Коллаж Николая Черкасова

Почти два века стихи и проза Лермонтова волнуют писателей, поэтов, исследователей его творчества. Новые поколения читателей с изумлением открывают для себя удивительный мир поэта. Лермонтов — всегда загадка, тайна, ключ от которой не дается в руки. «Почвы для исследования Лермонтова нет — биография нищенская, остается провидеть, — так писал Александр Блок. — Когда роют клад, прежде разбирают смысл шифра. Лермонтовский клад стоит упорных трудов».


«Всесилен, как стихия…»


В восьмидесятые годы прошлого века, отвечая на анкету «Литературной газеты», писатель Валентин Распутин сравнил Лермонтова, наряду с Пушкиным, Толстым, Достоевским, с горной вершиной, выше которой невозможно подняться. Приблизиться — да, но не стоять на ее недоступной высоте. Волшебное сияние лермонтовских строк льется и льется с поднебесья сквозь годы и столетия, и их таинственное свечение продолжает тревожить людские души.


О Лермонтове чаще говорят, как о поэте. Но и в прозе он столь же гениален. Блок в одной из своих статей вывел такую формулу русской литературы: «Поэзия и проза, как в древней России, так и в новой, образовали единый поток, который несет на своих волнах, очень беспокойных, но очень мощных, драгоценную ношу русской культуры». Наследие Лермонтова невозможно разложить по разным руслам — это единый и мощный поток.


В заметках «Душа писателя» Блок попытался дать свой ответ на вопрос: в чем секрет творческой притягательности писателя. «Первым и главным признаком того, что данный писатель не есть величина случайная и временная, — является чувство пути… Только наличностью пути определяется внутренний «такт» писателя, его ритм… Неустанное напряжение внутреннего слуха, прислушивание как бы к отдаленной музыке есть непременное условие писательского бытия…» И далее уточняет существенное: «Только слыша музыку отдаленного «оркестра» (который и есть «мировой оркестр» души народной), можно позволить себе легкую «игру» — то есть творить».


Лермонтов слышал эту музыку земли, оркестр души народной, но ему было доступно и звучание небес. Обостренный слух был дарован ему на краткий срок не случайно. Невозможно нести такой дар в сроки обычной земной жизни, не рухнув. Но краткая жизнь его вместила гораздо больше, чем долголетие многих. Есть в небесах небесные тела — «черные карлики», плотность которых чудовищно велика, отчего их вес столь же чудовищно огромен. Велика, очень велика плотность земных дней Лермонтова, воплотившихся в гениальную прозу и поэзию. Велико поэтому и притяжение.


«Смерчи всегда витали и витают над русской литературой, — пишет Александр Блок. — Так было всегда, когда душа писателя блуждала около тайны преображения, превращения». Здесь, в этой точке — прозрение и бессилие писателя.


Замечательно в размышлениях Блока о русской литературе объединение трех имен — Лермонтова, Гоголя и Достоевского: «в великой триаде хитрые и мудрые колдуны (Гоголь и Лермонтов — В.П.) ведут под руки слепца» — Достоевского, воплотившего в своем творчестве «опыт страданий». Можно только подивиться проницательной мудрости Блока о «великой триаде» — все три гения объединяла всепоглощающая тайна преображения: религиозные искания Гоголя и Достоевского составляли стержень их творчества, но и Ангел-Демон Лермонтова был обуреваем не той же разве страстью? «Печальный Демон, дух изгнания, летал над грешною землей…»


Близость «мудрых колдунов», Гоголя и Лермонтова, подметил и глубокий мыслитель Василий Розанов. В творчестве обоих, отмечал он, много «явно чудесного, волшебства, загадок», здесь точка, «где всеобщий голос и всеобщий инстинкт указывает присутствие необыкновенного». Розанов конкретен: «Такими необыкновенными точками в истории русского «духовного развития являются Лермонтов и Гоголь». Почему? И дает ответ: «Обе они имеют параллелизм в себе жизни здешней и какой-то нездешней. Но родной их мир — именно нездешний», оба они обуреваемы «тоской видения» того, что недоступно взорам простых смертных. Отсюда — очарование их силы, магическое притяжение их творчества.


Федор Тютчев в стихотворении «Не верь, не верь поэту дева…» по-своему выразил тайну лирической силы поэзии, особенно ярко проявившейся в стихах Лермонтова:


…Поэт всесилен, как стихия,


Не властен лишь в себе самом…


Вотще поносит или хвалит


Его бессмысленный народ…


Он не змиёю сердце жалит,


Но, как пчела, его сосет…


«Ключ» Василия Розанова


На наш взгляд, именно этот «великий и ужасный» философ ближе всех подошел к разгадке тайны Лермонтова. Розанов копнул глубоко, и сквозь наслоения почвы блеснул лучик, отраженный от глубоких родниковых вод. Невозможно, процитировав, не восхититься, не согласиться с его выводами и прозрениями. Василий Васильевич словно отыскал ключ к лермонтовской судьбе, повернул его в потаенный калитке и кое-что сумел подсмотреть розановским острым глазком.


Его очерки «О писательстве и писателях» впервые изданы отдельной книгой двадцать лет назад, и немногие читали их, ведь Розанов в СССР был под запретом. Лермонтову в сборнике посвящены три статьи: «М.Ю. Лермонтов (К 60-летию кончины)», 1901 год; «Пушкин и Лермонтов», 1914 год; «О Лермонтове», 1916 год. Это о самом поэте. Есть и другие работы, где анализируется его творчество.


«Им бесконечно интересовались при жизни и сейчас же после смерти. О жизни, скупой фактами, в сущности — прозаической, похожей на жизнь множества офицеров его времени, были собраны и записаны мельчайшие штрихи. И как он «вошел в комнату», какую сказал остроту, как шалил, какие у него бывали глаза — о всем спрашивают, все ищут, все записывают, а читатели не устают об этом читать. Странное явление. Точно производят обыск в комнате, где что-то необыкновенное случилось. И отходят со словами: «Искали, все перерыли, но ничего не нашли». Искали, по словам Розанова, пружину от таинственного ящика — и не нашли, хотя присутствие ее в комнате для всех ощутимо. Все «неутомимо кружатся вокруг явно чудесного, вокруг какого-то маленького волшебства, загадки». Кружатся и посейчас.


Розанов, сопоставляя Лермонтова с Гоголем, утверждает: оба они были «рабы своей миссии». Лермонтов этого и не скрывал (а Блок, напомним, писал «о чувстве пути») в стихотворении «Есть речи — значенье», он пишет о некоем неземном звуке.


Не кончив молитвы,


На звук тот отвечу


И брошусь из битвы


Ему я навстречу.


То есть, рассуждает далее Розанов, «над ними (Гоголем и Лермонтовым — В.П.) был авторитет сильнее земного, рационального, исторического. Они знали «господина» большего, чем человек…» Лермонтов слагает целый миф о нем, о мучающем его Демоне. Но и одновременно созидает «ряд подлинных молитв, оригинальных, творческих, неподражаемых, как «Отцы пустынники…». А стихотворения «Выхожу один я на дорогу», «Когда волнуется желтеющая нива», «Я, Матерь Божия», «По небу полуночи» Розанов назвал гимнами, страстными и тревожными, «звездными», узрел у Лермонтова чувство сверхъестественного, напряженное, яркое до последних границ возможного.


Ах, как блистательно оценивал Василий Васильевич нашего гения: «Язык его тверд, отчеканен, просто он перебирает свои богатства, он ничего не похищает, он не Пугачев, пробирающийся к царству, а подлинный порфирородный юноша, которому осталось немного лет до коронования. Звездное и царственное — этого нельзя отнять у Лермонтова.., он владел большим, чем мы...»


Коронование состоялось — убийством на дуэли: терновый венец был одет. «Час смерти Лермонтова, — пишет Розанов, — сиротство России». Однако, король мертв, но король жив! «Лермонтов был чистая, ответственная душа. Он знал долг и дал бы долг. Но как великий поэт. Он дал бы канон любви и мудрости. Он дал бы «в русских тонах» что-то вроде «Песни Песней, и мудрого «Экклезиаста», ну и тронул бы «Книгу царств...» И все кончил бы дивным псалмом. По многим, многим «началам» он начал выводить «Священную книгу России»…


Вот до каких головокружительных высот мог бы подняться Лермонтов, утверждал Розанов, если бы не роковая дуэль. Однако замысел Творца был иным: и Лермонтов исполнил его до конца...


Взирая на вершины


Вернемся к «великой триаде» Блока. Как Гоголь и Достоевский оценивали творчество Лермонтова? Тут немало любопытного.


Гоголь, как известно, первый свой поэтический опыт, изданную идиллическую поэму «Ганс Кюхельгартен», со стыдом сжег. Но поэтом лирическим остался — в прозе. Однако в оценке поэзии Лермонтова был суров: «Ни одно стихотворение не выносилось в нем, не возлелеялось чадолюбно и заботливо, не устоялось и не сосредоточилось в себе самом; самый стих не получил еще своей твердо личности и бледно напоминает то стих Жуковского, то Пушкина, повсюду излишество и многоречие. В его сочинениях прозаических гораздо больше достоинства. Никто еще не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой». Любопытнейшая оценка, данная Гоголем спустя пять лет после смерти поэта. Но с первой частью ее трудно согласиться, не правда ли?


А вот Достоевский оценивал поэзию Лермонтова иначе. Приведя одну, всего лишь одну строчку из стихотворения (вариантов) поэта «Из Байрона» — «Непроходимых мук собор!» — Федор Михайлович утверждал: «Этого нет у Байрона. А сколько тут силы, величия! Целая трагедия в одной строчке. Молчком, про себя... Одно это слово «собор» чего стоит! Чисто русское слово, картинное. Удивительные эти стихи! Куда выше Байрона...» (такова запись сказанного Достоевским — В.П.)


Учтем, это говорил человек, сполна испытавший «опыт страданий». Хотя и Гоголь познал горечь такого опыта по-своему. Достоевский высказался всего лишь об одном стихотворении Лермонтова, словно произвел лабораторный опыт с каплей воды, чтобы познать ее свойства во всем океане. Этого, думается, достаточно. Гоголь же, навсегда плененный гением Пушкина, судил так как судил, ничуть впрочем, не умаляя величие поэзии Лермонтова.


О прозе его после Гоголя писали многие — и всегда с восхищением. Иван Тургенев (опять же в передаче современника — В.П.), правда, находил некоторые ее недостатки, скорее риторические, чем действительные: «Из Пушкина целиком выработался Лермонтов — та же сжатость, точность и простота. Но у Лермонтова кое-где проглядывает рисовка, он как будто красуется.., у него еще другой недостаток: в «Княжне Мэри» есть точно отголосок французской манеры. Зато какая прелесть «Тамань»! Но и там он иногда красуется…» — запись 1878 года.


Что тут можно сказать? Разве то, что Лермонтов вряд ли так хорошо знал «французскую манеру» письма, как Тургенев, большую часть жизни проведший во Франции. Рисовка? Ведь и отстраненность автора от героев повествования иногда можно назвать «рисовкой». Лермонтов в образы своих героев вкладывал и себя, он сам был «героем своего времени».


Твой стих, как Божий дух,


носился над толпой,


И отзыв мыслей благородных


Звучал, как колокол


на башне вечевой,


Во дни торжеств


и бед народных…


Это строфа из стихотворения 1838 года «Поэт». Здесь тоже рисовка? Нет, конечно, поэт четко обозначил идеальный образ, канон, о котором упоминал Розанов. И в стихотворениях, и в прозе Лермонтов этот канон установил — как власть имеющий. Преодолеть его невозможно, тем более в наше грозное время. Валентин Распутин был прав, говоря «о недостижимости вершин», одна из которых — Лермонтов.


Мистический гений


Невозможно здесь не коснуться взглядов на Лермонтова двух авторитетных представителей эпохи рубежа XIX-XX веков — критика Сергея Андреевского и писателя Дмитрия Мережковского.


Первый в работе «Лермонтов. Характеристика» исследовал сверхчувственную сторону дарования поэта. Второй, в статье «М.Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества», обозначил «ницшеанство», ярко проявившееся в его характере и судьбе. Два взгляда, две оценки, отражающие две грани гения. Статьи глубокие, требующие сосредоточенных раздумий и, в сущности, дополняющие друг друга, хотя публикации их разделяют почти два десятилетия.


«Этот молодой военный, в николаевской форме с саблей через плечо, с тонкими усиками, выпуклым лбом и горькой складкой между бровей, был одной из самых феноменальных поэтических натур. Исключительная особенность Лермонтова состояла в том, что в нем соединялось глубокое понимание жизни с громадным тяготением к сверхчувственному, — писал Андреевский. И утверждал: — Нет другого поэта, который бы так явно считал небо своей родиной, а землю — своим изгнанием, …прирожденная Лермонтову неотразимая потребность в признании иного мира разливает на всю его поэзию обаяние чудной, божественной тайны».


Этот посыл затем разрабатывается Андреевским тщательно и доказательно. «Человек не от мира сего… во всей своей поэзии оставил глубокий след своей непреодолимой и для него совершенно ясной связи с вечностью»; «неизбежность высшего мира проходит полным аккордом через всю лирику Лермонтова. Он сам весь пропитан кровной связью с назвездным пространством. Здешняя жизнь — ниже его», — это лишь часть выводов Андреевского, подкрепленного тщательным анализом ряда его стихотворений и поэмы «Демон».


Мистическое «видение» другого мира (советский лермонтовед С. Андреев-Кривич целую книгу о нем назвал «Всеведенье поэта» — В.П.) и определило многое в характере и поведении Лермонтова, его обращенность к идеалам, находящимся вне земных пределов, его пессимизм, который есть «пессимизм силы, гордости, пессимизм божественного величия духа» — утверждает критик. И далее очень сильное заключение:


«Под куполом неба, населенного чудной фантазией, обличение великих неправд земли есть, в сущности, самая сильная поэзия веры в иное существование! И чем больше лет звучит лермонтовское страшное «И скучно, и грустно» на земле — тем более вырастает в наших глазах скорбная и любящая фигура поэта, взирающая на нас глубокими очами полубога из своей загадочной вечности...»


В работе Мережковского также немало проницательных умозаключений. Загадочность, тайну поэзии Лермонтова он выразил в сравнении с творчеством Пушкина: «Пушкин — дневное, Лермонтов — ночное светило русской поэзии. Вся она между ними колеблется, как между двумя полюсами — созерцанием и действием». Далее Дмитрий Сергеевич выстраивает статью, отталкиваясь от утверждения философа и поэта Владимира Соловьева, который увидел в Лермонтове родоначальника «ницшеанства»: «Глубочайший смысл деятельности Лермонтова освещается писаниями его ближайшего преемника Ницше». И осудил Лермонтова за богоборчество.


Выводы Мережковского идут дальше, он утверждает, что поэт не мог преодолеть христианства, «потому что не прошел и не исполнил его до конца». «Нет никакого сомнения в том, что Лермонтов идет от богоборчества, но куда — к богоотступничеству или к богосыновству», — задается вопросом он. Действительно ли Демон есть дьявол, непримиримый враг Божий? Кто он? «Не одно ли из тех двойственных существ, которые в борьбе дьявола с Богом не примкнули ни к той, ни к другой стороне? — не душа ли самого Лермонтова в той прошлой вечности, которую он так ясно чувствовал?» — вопрошает Мережковский. И заключает: «Лермонтов шел к богосыновству, устремляя «неземную любовь» к земле».


Статья Мережковского написана в смутные годы России: между усмиренным бунтом 1905 года и предощущением трагедии Первой мировой войны, последующего краха всех устоев Российской империи, а потому взгляды его на Лермонтова как бы произрастают из проекции на состояние общества той эпохи. В сущности, она стала предтечей знаменитого сборника «Вехи», коллективного труда мыслителей о тогдашнем состоянии русского народа, его отношению к Богу, о месте интеллигенции в судьбах страны. Разумеется, две работы, о которых коротко сказано выше, — лишь часть огромного пласта оценок Лермонтова. Мы обратились к ним лишь как наиболее ярко отражающим масштабы и глубину исследований.


К упрощению и опошлению


После революции генезис взглядов на Лермонтова и его творчество резко полевел. Александр Луначарский узрел в нем «эхо»: «Лермонтов является последним и глубоким эхом декабристских настроений». Тем самым задав вектор последующим оценкам — линейным, упрощенным, с явно выраженными тенденциями «подогнать» творчество гения под революционные идеи переустройства мира, где особое место отводилось «программному» стихотворению «Прощай, немытая Россия».


Писали, например, такое: «Лермонтовский опыт» был воспринят революционно-демократической (?) культурой, переработан ею и развит». Во что переработан и каким образом развит — сформулировать трудно. Разве по плодам «развития» судить?


Попытка «опростить» великое наследие гения, приземлить, втиснуть в очередную идеологическую химеру, — занятие спекулятивно-безнадежное: не сроешь Эверест лопатой! А потому воспринимать творчество поэта, как и самого Михаила Юрьевича, надо таким, как вылепили его судьба и эпоха. Он, на наше счастье, надмирен и в любом социально-политическом переустройстве остается гениальным сыном России и русского народа, сквозь горечи и разочарования желавшего только добра Родине. И как человек действия он сражался за Россию, предвидя на столетия вперед тяжкие испытания, которые придется пережить потомкам.


Он и сегодня, — властитель дум, — вновь и вновь обращается к «жалкому человеку»:


Чего он хочет?.. небо ясно;


Под небом много места всем:


Но беспрестанно и напрасно


Один враждует он… Зачем?

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Пятница, 15 декабря 2017 г.

Погода в Липецке День: +5 C°  Ночь: C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Инвестиции в хорошее настроение

Кирилл Васильев, фото автора
// Общество

Георгиевская гвардия

Юлия Мирошниченко
// Образование

Новоселья на потоке

Николай Рощупкин
// Общество

Островок надежды

Эмма Меньшикова, labarita@yandex.ru
// Здоровье
Даты
Популярные темы 

Второе дыхание

Владимир Петров // Экономика

Поговори со мною сердцем

 Елена МЕЩЕРЯКОВА // Общество

Меж прошлым и будущим нить (фото)

Евгения Ионова // Общество

Молитва священномученику Иоанну Кочурову

Светлана и Галина ШЕБАНОВЫ // История

Цепь добра

Евгения Ионова // Общество

Олимп героизма

Ольга Головина // Общество



  Вверх