lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
5 сентября 2014г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Культура 

Неподвижное солнце

«Грамматика любви» в жизни и творчестве И. Бунина и М. Пришвина
05.09.2014 "Петровский мост". Наталья БОРИСОВА
// Культура
Отечественная мысль в культуре Серебряного века, воздухом которой дышали наши замечательные земляки Иван Бунин и Михаил Пришвин, рассматривала ускользающий от рационального понимания вечно капризный и таинственный Эрос как силу, разрушающую замкнутость человеческого существования.


И И.А. Бунин, и М.М. Пришвин обращаются к «грамматике любви», но совершенно по-разному. Если для Бунина любовь есть центр его художественных исканий, основной «помысел» творческого сознания, то у Пришвина, писателя на редкость целомудренного, любовь выступает как великий принцип Всеединства, как сила, несомненно, метафизическая, преобразующая распавшийся мир, как сила духовная, а следовательно, освобождающая душу человека от природно-телесной стихии.


В творчестве Бунина живет и дышит эта тайна любви, её роковое предназначенье, но это тайна плоти, и он истинный гений в изображении этого «чувственного половодья». Голос плотской иррациональной стихии звучит у Бунина так властно и так страшно, что человек обречен в его художественном мире быть лишь послушной, безвольной и слабой игрушкой демонических сил. В воплощении такой стихийно-телесной силы, пленяющей человека, Бунин – подлинный маг и волшебник. Здесь он особенно велик как художник, точен и, безусловно, правдив в передаче всех оттенков, всех нюансов бессознательного влечения, в изображении этого яростного напряжения человеческих сил. У Бунина, несомненно, есть эта сладкая и страшная правда земной любви, её мимолётно-жгучей красоты, но если у истоков каждой любви стоят два ангела: белый и чёрный, то в бунинской любви, как правило, чёрный определяет всё. И не случайно «голос инстинкта слышится ему сильнее и достовернее, чем голос духа». У Бунина Эрос не одухотворяет человека, не очищает его, не окрыляет. «Обаятельной непосредственности» его героев чужды рефлексия, внутреннее сопротивление. Они послушны голосу страсти. Нет и намёка на желание остановиться, опомниться, преодолеть себя, даже если это невозможно или почти невозможно.
Как художник он честен и беспощаден, погружая читателя в это «тёмное лоно», в это «гнездо инстинкта» и тогда, когда обращается к «адской любви», откровенной, не осознающей себя похоти, унижающей человеческое достоинство, а точнее, свидетельствующей о его отсутствии («Барышня Клара», «Железная шерсть» – цикл «Тёмные аллеи»), и тогда, когда поэтизирует «лёгкое дыхание» бессознательных порывов и влечений («Лёгкое дыхание»).


Не случайно Бунин постоянно балансирует между любовью и смертью, и в этом пространстве жизненного тупика его герои не знают преображения, но зачастую обречены на мучительные страдания и ужасные метаморфозы. Здесь нет столь привычного для русского менталитета антагонизма между духовным и телесным: его герои иногда просто не знают духовного измерения.


В его художественном мире значителен, а зачастую страшен контраст между божественно чистой красотой природы и демонической страстью, подчиняющей человека: разрыв, который привел героиню рассказа «Галя Ганская» к самоубийству, описывается на фоне великолепной «бессарабской осени», которая есть «нечто божественное по спокойствию и однообразию жарких дней»; день, в котором «всё было прекрасно: и зелень, и фонари, и предстоящее свидание», заканчивается убийством любовницы («Пароход «Саратов»); «синее море неба», «тёплый ветер с поля», несущий «сладкий запах цветущей ржи», и покойник-самоубийца в рассказе «Часовня»: «он был очень влюблён, а когда очень влюблен, всегда стреляют себя».


У М. Пришвина любовь есть сила космическая, восстанавливающая целостность человека. Эрос Пришвина – главный «мистический принцип» Всеединства. Это сила, не разлучающая, а соединяющая, восстанавливающая как человека универсального, так и его живое единство с природой мира, этим «органическим телом человека».


Связь Всеединства с метафизикой любви, жертвенной, земной любви как проекции небесной, формирует типичный для Пришвина образ «распятого любовника». В художественном мире писателя любовь – это всегда тяжелейшее испытание душевно-духовных сил человека. Трепетное отношение художника к любви, его личная любовная катастрофа находят художественное отражение в самых значительных произведениях, таких как «Кащеева цепь», «Жень-шень», «Фацелия» и др. Пришвинская Анима высока и целомудренна, есть в ней и материнское начало, она имеет множество проекций, важнейшая из которых мифологична в своей сути. Маленький Курымушка («Кащеева цепь») навеки влюбляется в Марью Моревну, мудрую красавицу русской сказки, она живет в каждой женщине, которая трогает его сердце: «Ещё думал Курымушка, что Марья Моревна, конечно, и есть та самая она, про которую все говорят кра-са-ви-ца, но что это значит, как узнают это сразу – взглянут и скажут: красавица».
Анима, реализованная у Пришвина в мифической героине, символизирует также положительное Всеединство как «женственную, одухотворенную космическую красоту, включающую в себя и бесконечно большое и бесконечно малое, и всю гармонию солнц, и всю красоту зеленых цветов и малейших былинок».


В «Осударевой дороге» маленький Зуёк, так же как и Курымушка, наблюдая у зеркала Машу Уланову в избе своего деда, начинает «складывать свою Марью Моревну». У героев Пришвина тайна мира связана с женщиной; Алпатову («Кащеева цепь»), например, кажется, что мир можно понять «не по книгам, а через женщину», а сам писатель запишет в своём дневнике: «Женщина… такой же знак, как и бесконечность, с помощью этой мнимой величины мы решаем уравнения жизни со многими неизвестными».


Простой народ: поморы, полесники, «клюквенные бабы», мужики, – как правило, чисты и стыдливы. В очерке «За волшебным колобком» даже на слово «любовь» у целомудренных поморов существует своеобразное табу:


«А ты, Иванушка? Есть у тебя Марья Моревна?


Глупый царевич не понимает.


– Ну, любовь, любишь ты?


Всё не понимает. Я вспоминаю, что на языке простого народа любовь нехорошее слово: оно выражает грубо-чувственную сторону, а сама тайна остается тайной без слов. От этой тайны пылают щёки деревенской красавицы, такими тихими и интимными становятся грубые, неуклюжие парни. Но словом не выражается. Где-нибудь в песне ещё прозвучит, но так, в обычной жизни, слово «любовь» нехорошо и обидно».


Пожалуй, только о герое рассказа «Крутоярский зверь» Павлике Верхне-Бродском можно сказать, что он распутничает, но это человек, в котором совершенно отсутствует сознательное отношение к жизни; его душа, едва поднявшись «над уровнем животного», находится в цепких объятьях бессознательного.


В героях Пришвина есть какая-то органическая чистота, они могут быть и неудачниками в любви, но сама неудача выступает как сила творчески сублимирующая, способная к преодолению хаоса жизни.


Пришвин-художник восстает против роковой предопределенности, против бескрылой страсти, против этой тёмной и жгучей демонической стихии. В этом трагедия его Алпатова («Кащеева цепь»), но в этом и его высота. В момент величайшего душевного напряжения он не может оскорбить свою любовь чувственно-плотским проявлением. В любви его героев присутствует этот удивительный момент перехода от одного плана к другому; этот целомудренный порыв почти инстинктивен, но это сильный и здоровый инстинкт изначальной чистоты. Это свидетельство духовной высоты.


Очень интересно сопоставить «грамматику любви» в «Жизни Арсеньева» И. Бунина и «Кащеевой цепи» М. Пришвина. Оба романа – свидетельство личного опыта, представленного как сверхличного, в определённой степени даже универсального. Уже при поверхностном чтении поражаешься не столько самим фактам художественных биографий, сколько их удивительным совпадениям.


Налицо множество любопытных совпадений на пути автобиографических героев: оба – классические герои пути, у обоих – деревенское детство в усадьбе, в том первородном эдеме, в той божественной точке, из которой разрастается древо жизни. И у Арсеньева, и у Алпатова детство оборачивается мучительной несвободой гимназии, где только «надо» и никакого «хочется». «Тоска по потерянному раю» особенно сильна в моменты неудач, разочарований, утраты детских иллюзий. Оба не заканчивают гимназии. Арсеньев покидает гимназию без особых треволнений, Алпатова выгоняют из учебного заведения с позором, с «волчьим билетом».


Не преодолев этого онтологического порога, подростки тем не менее с переменным успехом, бессознательно идя навстречу судьбе, поднимаются вверх по лестнице жизни, карабкаясь, спотыкаясь, ушибаясь, иногда очень больно… Оба переживут сильную и несчастную любовь и вернутся в ту начальную точку жизненного отсчёта, откуда вышли в мир, возвратятся, совершив предначертанный судьбою круг. Обоих испытывает Эрос и Танатос, жизнь и смерть.
Особо значимо первое постижение магических знаков Божественного Эроса, его тайна, многоликая и всегда ускользающая, непостижимая в своей глубине.
Для наивного Курымушки («Кащеева цепь») эта тайна воплощена в сказочной Марье Моревне, и он мучается этой загадкой до тех пор, пока не узнает свой архетип вечной Женственности в реальной молодой гостье его матери.


В «Жизни Арсеньева» также многое определяет отношение к любви. Здесь-то, на наш взгляд, и пролегает весьма чёткая граница между бунинским и пришвинским героями. Для Алёши Арсеньева овладение силами любви – это знак зрелости, мужания, магических возможностей человека. У Пришвина разгадка любовной тайны, физическое приближение к ней становится роковым испытанием, той онтологической чертой, за которой – позор, неудача, удар судьбы. Посещение гимназистом публичного дома, встреча с «фарфоровой бабой» разрушают высокие, целомудренные детские иллюзии, в которых женщина находится всегда в ореоле чистоты и святости.


Бунин ставит своего героя между глубиной природных инстинктов и высотой Божественного духа. Им овладевает стихия огненного желания. Целая мистерия огненных волн, накрывающих героя, разыгрывается при первом физическом познании женщины. Простая деревенская девушка Тонька возникает в ореоле огненной стихии, символизируя огромную чувственную силу.
Огненный ореол, в котором Арсеньев видит девушку, её «тёмно-пламенное лицо», «горячие от огня губы», обеспечивают огромный заряд сексуальной энергии. Арсеньев поднимается ещё на один важный онтологический порог, отчётливо осознавая, что нет уже прежнего семнадцатилетнего юноши.


Вместо него появляется человек, познавший великую тайну природы и переживший два «совершенно противоположных чувства»: «страшной, непоправимой катастрофы… и какого-то ликующего победоносного торжества».


И как по-разному выглядят в этой ситуации Алпатов и Арсеньев! Алпатов в публичном доме, пытаясь понять «последнюю тайну», видит перед собой «фарфоровую бабу» с накрашенными щеками. Обитательница публичного дома противоестественна, нежизненна, у неё иная, инфернальная сила, накрашенные щёки и неживая фарфоровость – знаки адского суррогатного Эроса, отвергнутого подростком.


Главное в становлении художественного дара – любовь подлинная. Оба оказываются отвергнутыми. Но если невесту Алпатова не устраивает прежде всего его социальное положение, то Лика глубоко и трагично любит Арсеньева. Арсеньев, безусловно, тоже любит Лику, однако считает себя абсолютно свободным, эгоистично не замечая её мучений и ревности. Но его случайные связи с женщинами лишь на поверхностный взгляд случайны, ибо таким образом он словно пытается ускользнуть от надвигающегося Танатоса, стремясь достичь в этой сексуальной свободе полноты жизни, забыть о трещинах и провалах Всебытия. Но Танатос на страже. Знаки его повсюду. Герой совершает бесконечные путешествия: переезды, железнодорожные станции и всепоглощающая неутолимая жажда дороги, «охота к перемене мест», но смерть неотступно наблюдает за ним. И в этом контексте особенно символично свидание с рыжей девкой: в вагоне поезда, куда забираются любовники, оказывается длинный, дешёвый гроб. В яркой бунинской цветописи появляется всё больше чёрных пятен. И вот уже Лика мечтает о чёрном маскарадном костюме: «…Мне хочется быть на следующем маскараде в костюме. Что-нибудь недорогое и совсем простое. Чёрная маска и что-нибудь чёрное, лёгкое, длинное…


– Что же это будет означать?


– Ночь».


Маскарадный костюм ночи выступает как сигнал неотвратимой беды. Побег Лики автор помещает в ноябрь: «тёмные будни в глухом малорусском городе», «чёрные сады за заборами», «пустой городской сад», «кладбищенский запах лиственного тления». Узнав о побеге, Арсеньев с ужасом чувствует неотвратимость жизненной трещины, Провала. Читая прощальную записку Лики, он чувствует, что «земля проваливается… под ногами и кожа на лице и голове леденеет, стягивается…».


Герой возвращается в Батурино, где узнаёт о смерти любимой. Круг сомкнулся, но финала нет. Открытый финал свидетельствует, что преодолён лишь один из многих «кругов инициации: конец и «вновь начало». Прежнего Арсеньева уже нет, но из этих утрат и несчастий рождается поэт, который возвращается из ада, ада душевных мук и невосполнимых потерь, возвращается на землю посвящённым в магию слова, в алхимию слова, которое оказывается самым надёжным из столь ненадёжного в своей временности материального, вещественно-телес­ного мира. Цена мукам инициации – растущий магический дар поэзии, с помощью которого возможна даже победа над Танатосом.


Эрос испытывал и самого Бунина. Он был несчастливо счастлив в любви. Несчастлив, потому что испил до дна чашу любовных испытаний и в молодости, и в старости. Первую любовную пощечину он получил от Варвары Пащенко (прототип Лики в «Жизни Арсеньева»): разочаровавшись в Бунине, она довольно скоро утешилась, вый­дя замуж за воргольского помещика Арсения Бибикова, с которым Иван Алексеевич был дружен.


Второй удар нанесла его жена, молодая красавица Анна Цакни, быстро охладевшая к поэту и посему настоявшая на разводе. Увы, когда Эрос отворачивается от своей жертвы, он становится беспощадным.


Боль и унижение принесла уже стареющему Бунину и его последняя любовь к молодой русской эмигрантке Галине Кузнецовой. Их скандальный разрыв долго обсуждался в эмигрантских кругах: Кузнецова влюбилась в… Маргариту Степун, сестру известного русского философа Федора Степуна. Их нетрадиционные сексуальные отношения оказались на удивление прочными. Но Бунин был и счастлив: в награду за любовные неудачи судьба послала ему верного друга – Веру Николаевну Муромцеву, терпеливую, милую, порядочную и благородную женщину, которая безропотно несла нелегкий крест – быть женой человека творческого.
Тяжелейшие испытания принес Эрос и Михаилу Пришвину. У истоков его творчества была его «утренняя звезда», его муза, радость и горе – ускользнувшая невеста Варвара Петровна Измалкова. Любовь к ней была «смертельной». Эта любовь стала кровоточащей раной на многие годы. Исчезнув из его жизни навсегда, она возникала только в сновидениях неуловимой Грезицей, Прекрасной Дамой, недоступной и загадочной. Встреча с ней стала главным событием в жизни Пришвина. Свет, рожденный в любовных муках, был столь силён, что зачастую казался непереносимым.


В страшном 1918 году, изгнанный мужиками из родного дома, он вспомнит о предчувствии любви в когда-то родном, а теперь чужом Хрущёво: «Гнездо мое опозорено, а ветер шумит тот же самый по тем же деревьям, в этих тургеневских аллеях с самого детства она жила, как Грезица, и вот теперь в это время она является вопреки всему, наперекор, нежданно, негаданно».
Женатый человек, он живет как бы в двух мирах: внешняя жизнь протекала в вымороченном времени русского лихолетья, в заботах о хлебе насущном, которого не хватало, в стремлении не потерять себя в этих страшных условиях безбытного существования. Но внутри жила невосполнимая боль потери и необъяснимая радость от того, что все-таки были эти мгновения ослепительного счастья, что слепил «свет прямой» любви: «Я весь затаился, ушел в себя. Мне больно и вместе с тем радостно… мне все кажется так: эта жизнь – ужасный кошмар и стала такой потому, что люди оборвали струны звезд и сердец… звезда и сердце человека – это близкое в дальнем: звезды темной ночью, будто кровью налитые, как сердце, сжимаются и разжимаются… теперь наши звезды и сердца разорваны. И вот остается одна паутинка тонкая-претонкая, серебряная, дрожит, колышется, вот-вот оборвется».


Но паутинка не оборвалась. Каким-то чудом она становилась все прочнее, открывая целую вселенную в душе художника. Все написанное он воспринимает как послание, как Слово к ней, своей Грезице.


Он понимает свою трагическую любовь как «борьбу за личность… и вечность», как «кровь души». Варвара Измалкова, превратившись в Инну Ростовцеву в автобиографическом романе «Кащеева цепь», властвует в художественном пространстве произведения, обозначив сюжетообразующий мотив любовной инициации. Но «когда на то нет Божьего согласия», все рассыпается, развоплощается, исчезает. Внутренний голос шепчет Алпатову («Кащеева цепь») о тщетности его «брачного полета»: «Бесполезны молитвы в любви к ускользающей женщине… тут нет выхода…».


Вечные силы Эроса и Танатоса всегда рядом или почти рядом. В «Кащеевой цепи» «любовный пробег» автобиографического героя становится «смертным пробегом». В этой любовной истории нет физической смерти, но жизненная дорога Алпатова обрывается. Прежнего Алпатова больше нет. Ему предстоит жить теперь в другом измерении – без нее. Пришвинскому герою так трудно, что он доходит до «страстного и последнего желания истребить себя», не находя ни одной спасительной мысли: «ум ничего не может ответить, ум не считает, не может сказать себе, конец это или начало, смерть или любовь».


Это очень близко к тому, что испытывал сам писатель. В дневниках, в послесловии к «Кащеевой цепи» он вспоминает о странной душевной болезни, которая настигла его, оглушенного любовной катастрофой: «…я погас и заболел непонятной мне душевной болезнью. Корни этой болезни, несомненно, питались моей мучительной и неудавшейся любовью к исчезнувшей невесте». Но в этих муках рождается личность, личность творческая, думающая. Это была борьба силы и бессилия. Сила обреталась медленно, но неуклонно, возрастая от какой-то странной внутренней музыки, какая была доступна только ему, – музыки народной речи, природных стихий, смены дня и ночи, музыки рождения нового утра как предчувствия встречи с Небывалым. Он слышал музыку, подвластную «человеку внутреннему», глубинному «я». Теперь Пришвин не боится заглянуть в бездну, заглянуть, чтобы отойти от ее края навстречу творчеству жизни.


Но главный парадокс этой любовной истории заключается в том, что Варвара Петровна Измалкова, которую всю жизнь искал Пришвин, не осталась за границей, вернулась в Россию, по всей видимости, в 1916 году. Она принадлежала к старинному дворянскому роду, который на протяжении столетий служил России. Измалковы появились на елецкой земле в конце XVI века. В роду было немало людей выдающихся, в том числе среди представительниц женской половины. Варвара Петровна принадлежала к последнему поколению рода Измалковых. Она и ее две сестры Ольга и Татьяна были выпускницами Смольного института. Варвара окончила Смольный в 1898 году с большим алмазным шифром, затем обучалась в педагогических классах при Императорском воспитательном обществе. С 1899 по 1902 год училась на курсах французского языка в Сорбонне, в 1912 году получила сертификат школы Питмана в Лондоне. Из Лондона она послала Пришвину холодное, «скелетное» (так определил его писатель), письмо, в котором призналась, что плохо понимает его произведения. Пришвин был убежден, что она осталась за границей.


Он даже представить не мог, что его Грезица – здесь, в России, почти рядом. Самое удивительное заключалось в том, что она вращалась в литературной среде: с 1919 по 1922 год работала в издательстве «Всемирная литература», была хорошо знакома с К. Чуковским, А. Блоком, М. Горьким. Ее послужной список велик и разнообразен: стенографистка, корреспондентка, переводчица во Временном представительстве Bergenske Baltic Transports Ltd (Петроград), в Русско-норвежском мореходном обществе (Лондон), в Конторе акционерного общества «Океанское бюро путешествий»…


Восемь лет проработала ассистентом кафедры иностранных языков в Ленинградском технологическом институте, затем с 1934-го по март 1942 года – старшим преподавателем иностранной коммерческой корреспонденции в Институте внешней торговли (Ленинград).
В конце жизни перебралась в Балашиху Московской области, где преподавала иностранные языки в пушно-меховом институте. Не имея даже собственного жилья, жила в общежитии института. И никогда не дала писателю знать о себе. Она наверняка знала творчество Пришвина, читала его «Кащееву цепь». Но не напомнила о себе ни письмом, ни звонком, ни приветом. Ушла из жизни раньше писателя – 27 января 1951 года. Пришвин очень часто бывал в Балашихе, но, увы, их дороги так ни разу и не пересеклись. Две жизни, две судьбы, два мира и одна любовь, трагически счастливая, мудро неразделенная, потому что ее результатом стало творчество большого, самобытнейшего русского писателя. Можно бесконечно много рассуждать о причинах этого несовпадения; главное заключалось в том, что была любовь как «мгновенная вспышка» ослепительного света, и на «всю жизнь от нее только сны, как лучи».


Пришвин пытается выскользнуть из любовной западни, сойдясь «просто так» со своей домработницей Ефросиньей Павловной Смогалевой, крестьянкой из Смоленской губернии, убежавшей от мужа-пьяницы. В браке он испытывал постоянное одиночество. «Я взял себе Ефросинью Павловну, – признавался он в дневнике 1918 года, – как бы в издевательство над счастьем». Жизнь как-то налаживалась, хотя дневниковые записи свидетельствуют о скандалах, срывах, взаимном непонимании. Одиночество вдвоем нередко становилось невыносимым. «Влюбленным поют соловьи, а брачным поют двери»; двери в доме Пришвиных отказывались петь, но росли два сына Лев и Петр. Ефросинья Павловна была хоть и не образованна, но достаточно умна, чтобы не касаться внутреннего мира писателя, признаваясь, что так и не поняла своего мужа: «Всех людей понимала, а его нет». Эта семья была обречена, и случилось то, что должно было случиться. На пришвинском небосклоне зажглась его долгожданная вечерняя звезда – в его жизни появилась та, которую он бессознательно ожидал всю жизнь, женщина-друг, единомышленник, Валерия Дмитриевна Лебедева, ставшая его женой, соратницей, редактором.


Круг жизни сомкнулся. Пришвин, лишенный радостей взаимной любви, получил достойную награду в старости. Он спокоен в Дунино, в своем доме, построенном из «сказок и снов», он работает по утрам на дунинской террасе, встречая новое утро. Рядом с ним – она, радость и счастье. Его жизнь и его книги – неразделенное целое, и в этом жизнетворчестве властвует вечная женственность – великая духовная сила.


Два писателя, две судьбы, такие разные и такие похожие, похожие потому, что у истоков их таланта был властитель нашего мира – могучий крылатый Эрос, которому подвластно все: все проходит, все исчезает на грешной земле – «неподвижно лишь солнце любви».
Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Суббота, 19 августа 2017 г.

Погода в Липецке День: +30 C°  Ночь: +14C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Найди меня, мама!

Галина Кожухарь, ведущая рубрики, фото
// Найди меня, мама!

Одухотворение стекла

И. Неверов
// Культура

Не жалея любви и заботы

Ирина Смольянинова
// Общество

Изысканный вкус сырной геополитики

Сергей Малюков
// Общество
Даты
Популярные темы 

Жара. Разгром. Реванш

Альберт Берзиньш // Спорт

Такие «свидетели» нам не нужны

Кирилл Васильев // Общество

Как купец стал писателем

Виктор Елисеев, член Липецкого областного краеведческого общества, лауреат областной премии имени И.А. Бунина // История

Пока ещё «пчёлы»

Денис Коняхин // Спорт



  Вверх