lpgzt.ru - Культура Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
3 сентября 2014г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Культура 

Свет надежды

Рассказы
03.09.2014 "Петровский мост". Александр НОВОСЕЛЬЦЕВ
// Культура

Ивановы беседы


Весь март в деревне держалось осторожное тепло. Стояли ровные, матовые дни. «Наволоченные», – как сказал Иван. И все эти безветренные, молочные дни я не отходил от дома и двух десятков шагов – все что-то делал рядом: обрезал яблони, таскал дрова да спустился раз к пруду – набрать воды для хозяйства. Вода и харчи – в доме, дрова на верандочке – в три стенки, их и на всю зиму хватит с ежедневной топкой! И вот первое утро с морозцем и – стал наст. Вечером взял я из припасов буханку хлеба – лучший подарок для непроезжей деревни, баклажку под воду и отправился на тот край деревни, к Ивану.


Иван только что пришел со двора – ходил за дровами. Следы его от крылечка видны лишь ко двору, к его небогатой дровяной кладочке. Прошлым летом пал зашел в его сад и сжег в нем двухлетний запас дров, едва не дойдя до дома и сараев. Во дворе у него дров хотя и немного, но на сиротскую зиму хватит, да и весна уже подошла. А в избе у Ивана едва теплее, чем на улице. Перед печкой лежат подстеленные мешки, на них охапка – штук восемь – поленьев. Иван стоит на мешках перед печной дверкой на коленях, и низко кланяясь печи, осторожно кладет в нее поленья. Тут же, перед дверцей топки, – банка из-под консервов, в нее он макает двумя лучинами.


– А это что у тебя в банке – керосин?


– Соля-а-арка, – говорит он с довольным видом. И, намочив щепки, зажигает их спичкой и укладывает между поленьев. – Ну вот, – медленно произносит он, прикрывая дверцу печки, – и нету таперя нашего Николая Иваныча.


– М-да-а, – вздыхаю я.


Последняя, самая скорбная для деревни новость – три недели назад в городе умер художник Коля Климов. Из-за больных ног он почти всю свою «деревенскую жизнь» простоял у крыльца перед мольбертом и нарисовал отсюда сотни деревенских видов: выгон, пруды за бурьяном, березки и лозины над прудами, наши домишки и лес на знаменской стороне. На Иванов вопрос – а отчего же он умер? – в который раз уже рассказываю, как его настиг инсульт…


Молчим… Коля-Коля…


Смотрим на печку…


Дым из-за дверцы медленно идет в избу, пробивается между чугунными кольцами плиты, в щель заслонки: на дворе сыро, тепло и безветренно. В три минуты его сырые рваные клочья, наполнив избу под самым потолком, опускаются все ниже, и мы сидим на корточках на полу, склонив голову ниже, где меньше дыма. С полчаса дрова никак не разгораются, и долго, несмотря на открытую в сени дверь, стоит в избе дым.


– Ну ты посидишь? – этот вопрос Иван неизменно задает мне, надеясь, что я посижу у него и будет ему с кем поговорить.


– Да посижу…


Дальше следуют неизменные вопросы: надолго ли приехал, и как добирался до деревни, и почему сразу не зашел. Свет окошка на моей стороне Иван примечает сразу – он как сигнал, что вот скоро и ему будет «беседа».


Сидеть у Ивана на месте долго нельзя – холод пробирает до дрожи. Топчусь у печки, где Иван стряпает ужин. Он сидит на маленькой скамеечке, подложив под себя ногу и облокотившись на широкую лавку, стоящую у печки и служащую ему и лавкой, и местом для стряпни, и подставкой, чтоб забраться на печь. Наливает из бутылки воду в кастрюльку, сдвигает кольца и ставит ее на открывшийся огонь. И все не торопясь, с прерывистым дыханием. Стою у печки, а тепла нет нисколько – раз в сутки достается ей с полдюжины поленьев, и она не успевает прогреваться. К концу топки воздух в избе едва только потеплеет на пару градусов, а спать Иван будет все в той же своей фуфайке, что на нем, укутавшись в одеяла и во все то, что хоть чуть-чуть способно сохранить тепло.


Сегодня он сварил макароны, кладет в них из банки остатки тушенки и предлагает мне.


– Нет, Иван, я только чуть – за компанию.


– Ну вот и хорошо.


Пар валит от тарелки с макаронами. Съедаю быстро – вкусно. Иван норовит подложить еще, и – как ни отказываюсь – кладет добавки.


Иван снял шапку и сел за стол, но через пару минут, помаленьку черпая ложкой парящее варево, он медленно отходит с миской от стола и садится опять на свою лавочку у печки, склонившись над ней, продолжает есть.


Отъев пару ложек, оборачивается ко мне, проводит ладонью по волосам, чуть улыбаясь, и, словно извиняясь, что ушел из-за стола, говорит:


– А то у миня макушка мерзнеть…


Порция макарон, даже жирных, не согревает, и я не только не снял овчинного тулупа, как вошел, но, спустя минут десять, даже застегнул его под самый кадык.


Лишь после кружки чая чуть стал согреваться, стали отходить и застывшие в резиновых сапогах ноги.


За обедом я все пытаю Ивана, не нужно ли ему что привезти? И на все он, как обычно, отвечает уверенно:


– Ничего мине, Аляксандр, не надо. Хлебушка вот принес – и спасибо.


И все у него, по его же словам, есть. Он даже перечисляет, побуждаемый мною, пытающемуся вспомнить, – что же еще такое бывает нужно одиноко живущему человеку.


– Может, консервы какие?


– Консервы у меня всякия, вон банок полно стоить. – Он склоняется в углу над скамейкой, вынимая по порядку банки. – Вот у меня тушенка, вот куриныя, и рыбныя есть.


– А крупа?


– И крупа есть у мине всякая. Сахару мешок цельный. Я табе даже капусткой угощу квашеной. – Он достает из банки: – На, пробуй.


Я пробую: солоновато, но вкусно.


– Ну как?


– Вкусная. А с картошкой так вообще будет замечательно.


– Ну вот и накладай себе, – и протягивает пакет и ложку.


Накладываю – иначе обидится и от меня ничего в другой раз не возьмет.


– Мучицы только у меня нету. Затеялся бы блинчиков испечь, даже яичка есть одна, а муки нету.


– Вот, – радуюсь я, нашлось, что нужно привезти: – Муки, значит.


– Ну с килограммчик.


– А иголки у тебя есть?


Задумывается – и я сразу предлагаю:


– У меня набор целый есть, иголок.


– А большия?


– Да всякие… больших, правда, особенно нет.


– А мелкия мне не годятся, я у их ушки не увижу…


Жалко. Сижу, вытянув ноги, перебираю в сапогах пальцами застывших ног – и вдруг вспоминаю:


– А тебе сапоги не нужны?


Он заинтересованно смотрит на меня, и я не отстаю.


– А то у меня вот такие же точно есть, я их не ношу.


– А они длинные?


– Да точно такие же вот, только я эти подвернул, а те прямые, до колен.


– Да ты меня, Ляксандр, уже и одел, и обул.


– Ну что ты! Я все равно две пары носить не буду, а она, резина-то, высохнет, и их хоть выкидывай.


Он заходит за кухонную загородку, вынимает из-за нее вдребезги разбитый, старый, потрескавшийся сапог. Из него торчит палка.


– А у меня вона какие.


– А палка в них зачем?


– А я на нее их вешаю, чтобы они прямые были.


– Ну вот. Какие это уже сапоги – потрескавшиеся, дырявые.


Он ставит их обратно, за печную загородку, а когда выходит оттуда, то все таким же ровным, обычным голосом вдруг говорит:


– Да я б табе, Аляксандр, за сапоги в ножки бы поклонилси.


Ну что за человек! Сапоги его, конечно, жизненно интересуют – куда ж в деревне без сапог! Но ведь сдерживает себя – и лишь слова выдают. Конечно, сапоги ему край как нужны, и он все так же спокойно спрашивает:


– А размер у их какой?


И за его внешним спокойствием видно, как же ему хочется, чтобы сапоги пришлись впору, да чтобы были они с высоким голенищем, да размером чтоб лучше чуть побольше (тогда можно и носок потолще надеть), и ходи где хочешь, и все тебе будет нипочем: ни грязь, ни вот такой же набухший снег чуть не по колено.


Да милый же ты мой Иван! Я едва сдерживаюсь, чтобы тут же не сходить к себе и не принести сапоги. Но он, словно уже понимая это, спокойно предлагает:


– Ты завтра ко мне зайдешь?


– А как же – обязательно зайду! – и думаю уже о сапогах и о пакете муки, без дела стоящем у меня в столе.


– Вот. Мы тогда с тобой картошечки достанем.


– Из погреба?


– Из погреба.


– Да давай сейчас схожу достану.


– Нет, Аляксандр, не торопись. Уж темнеет, а ты без меня не достанешь.


– Да почему? Скажешь, где лежит, я тебе наберу.


– Нет, там стенка у погребе завалилась, надо там потихоньку, а то не дай Бог! Осторожно там надо. Снег тама еще надо разгребать.


– Так давай сейчас пойду и разгребу. Там видно еще.


– Нет, сейчас не надо. Он еще, может, нападает, снег-то…


Никакого снега и не предвидится, тем более такого, чтоб заново завалило, но у Ивана свои мысли, и я с ним больше не спорю.


– Ну что… Тогда пойду, надо еще за водой сходить, а завтра зайду и дела твои поделаем. – Я встаю из-за стола.


– Заходи, заходи. У в обед заходи. Да капустку-то забери. – И он протягивает мне пакет с капустой. – Дай, я табе провожу. Там, у сенцах, темно.


Он встает, идет в сени, включает там свет, привычно нащупывает на верандочке засов, приоткрывает осевшую дверь, скребущую наклонившийся пол веранды, и выпускает меня на крыльцо.


– Ну вот, Иван Филиппыч, пойду, свет у себя включу.


– Включи, включи, мне все повеселей будеть.


– А тебе видать лампочку мою?


– Хорошо видать. Я-то все сижу: темно, за лозинками ничего не видать, цельными вечерами – ни огонька, ни человечка.


– А к тебе давно кто-нибудь заходил?


– Давно…. Вон, как пенсию приносил, сын Гальки-почтальонши. А так – никто. А как увижу огонек на твоей стороне, мне и веселей: «О! – говорю. – Ляксандр приехал, может, зайдет. Побеседуем». Хорошо мы нынче побеседовали.


– Хорошо, Иван Филиппыч. Спокойной ночи.


– С Богом!


Я делаю десяток шагов, и все еще не слышно, как дверь, закрываясь, скребется по полу. Видно, Иван все еще стоит, как обычно, уперев ладони в колени, тяжко вздыхая, дышит, будто долго бежал и остановился. И я останавливаюсь сам, оборачиваюсь:


– А то, может, надумал Иван, что привезти тебе, я ведь на днях еду в город на пару дней и назад? Так что давай заказ.


– Да чаю… Бараночек если только да пряничка. Да много-то не бери – чуть только угоститься, а то дорога-то тяжелая.


– Вот и хорошо. Привезу.



Проснулся я рано – где-то на чердаке в сухих дубовых листьях шебаршилась мышь. Вышел на крыльцо. В предрассветной темноте над лесом, что к западу, к Знаменке, висело серебряное, молодого серебра, блюдо луны, трогая своим холодным, печальным светом поднимающиеся от краев горизонта тихие облака. Тишина – до прозрачности: слышно, как в машине, едущей за три-пять километров по знаменской дороге, жужжит какая-то шестеренка, словно я стою рядом. Было зябко, но уходить в дом не хотелось, и я пошел в сад, посмотреть: как лучше его обрезать. Сразу за моим садом чернел глохнувший, запущенный сад бывшей здесь когда-то усадьбы. За кущей спутанных ветвей холодно проглядывало небо. Постепенно светлея, оно будто оттаивало, быстро набухало теплой зарей. Когда я вернулся к дому, верхушки знаменского леса были облиты расплавленным янтарным светом – вышло солнце, и на плотной, густой синеве неба загорелись молодые березовые свечки. В те считанные минуты, пока солнце согревало предвесенний лес, я стоял, глядя на молодящуюся разноцветную деревню, и лицу было тепло от лучей юного солнца. И само солнце, неяркое еще, казалось молодым. Деревня все еще была погружена в синюю тень, розово светился лишь лес на высокой знаменской стороне. Иванов дом солнце отыщет позже – он зарос лозинами и открывается лишь к полудню; Иван год от года подпиливает лозины, но они от этого только разрастаются и буйно зеленятся шапками молодых, спорых к жизни побегов.


В устоявшемся тепле дома, пропитанного жилым духом, я все думал о Иване. В этих местах, где цивилизация является одной лишь приметой в виде столбов с проводами, скрывающихся в зарослях, не таким и нелепым кажется чувство, что время здесь остановилось пять сотен лет назад, и в самом Иване все живет «та Русь» – первобытная, отмеченная в однодворцах еще Буниным. Душевная и духовная эта первобытность сохранилась в нем: ему бы «только хлебушка» – и боле ничего не надо!


В доме по привычке, пока ставил чайник, одолел неистребимый соблазн: включить радио. И оно опять забубнило что-то из «того», не-Иванова мира, и самая важная весть была о всемирном кризисе, беспощадно сократившем на две трети количество миллиардеров в мире, и о том, что Россия опустилась с первой аж на вторую строчку по их количеству. Я подумал: а что сказал бы Иван об этой горькой новости, если б у него работало радио.


«Ды какая ж горя!» – послышалась его интонация. Но так никогда он не скажет, оттого, что его, по-детски блаженный, мир не может охватить той невероятной бездны, что так разделяет его, лишенного простой и единственно необходимой роскоши, и оттого ценимой им – общения – от тех немыслимых запросов «олигархов», покупающих в ресторане бутылку вина за его полугодовую пенсию. И никогда они – те самые олигархи (да даже и не олигархи, а «простые» посетители этих неведомых Ивану ресторанов) – не поймут, как важна для такого человека, как Иван, или одиноких старух, безвыездно протрудившихся всю жизнь в затерянных от руководящего ока деревнях, такая ценность – буханка хлеба. Черного. Вот она – пропасть нынешнего дня. И ее, эту пропасть между жизненной необходимостью и запросами олигархов, никогда не сравнять, как не сравнять гор и низменностей на Земле. И есть лишь одна простая сила, что и оценит, и сравняет их Там, пред Судом Божиим, – заповеди, которым две тысячи лет. Уже тогда было сказано (и никем пока не опровергнуто), разве только русскими благотворителями Третьяковыми и подобными им: легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное…


Игольное ушко. И я усмехаюсь над собственной привычкой буквально представлять все себе, будто увидев верблюда и эту узкую, недоступную уже моим «севшим» глазам, игольную щель. Что-то ж я вчера об иголках вспоминал. Ах, ну да… Обещанные Ивану иголки. Я отыскиваю набор иголок, что хранятся у меня в ящике деревенского стола – и мелкие, и с большими ушками для штопки, беру сапоги и пачку муки, да к ним еще и пряников… Подумал: сейчас ли сходить к Ивану или пойти обрезать сад. Нет, Иван подождет, он знает: я приду, и томиться в ожидании он не станет, а будет в обед топить печку. «Как дым увидишь, так и приходи, – говорит он обычно. – Я картошечки поставлю, пообедаем и побеседуем с тобой. У нас с тобой хорошие беседы». И я взялся обрезать свой сад, в котором стоят яблони, посаженные вернувшимся с войны прежним хозяином, и молодые, саженные уже мной лет десять назад и так оберегаемые от зубов голодных зайцев и мышей.


К полудню я управился с обрезкой сада на своих палестинах. Стоял, сняв и парящую шапку, и куртку. В саду посветлело, путанной сеткой обрезанных веток покрылся под ним снег. Ничего, завтра соберу да и возьмусь за брошенный сад, чтоб дать и ему воздуху, и своей усадьбе вольного утреннего света со стороны зари.


Небо затянула белесая патина; с него, неплотного, спархивали снежинки: мелкие, тихие, одинокие. Все в природе опять словно замерло в этой «нулевой» точке, ожидая: куда перетянет? Но за окошком даже в такой белесой тишине слетают с крыши капли. Редкие, мгновенно пролетающие и словно заполняют чашу весны – скоро совсем явно перевесит она, и бессильны уже будут и ночные морозы, и даже большие снега – все сойдет, все стаит. Собрал обещанные Ивану гостинцы, побрел по плотине. На деревенской стороне остановился: по левую руку белеют стены дома Коли Климова. Перед его крылечком на снегу едва видны заплывшие следы: сегодня три недели, как Коли не стало. Отсюда, с деревенского бугра, «с Колиной стороны» хорошо видна моя избушка, и вид этот он рисовал не раз. От дубовой полосы, стоящей у поля за моим домом, летит, шумя крыльями, пара воронов. Летят парой и играют, резвятся на воле, набухающей весенними красками и запахами. Нет теперь художника Коли Климова, и не наберет он на свою кисть густой синевы, и не наложит на верхнюю половину холста, а потом, вытерев кисть, не макнет ее в белое, выдавленное на палитру пятнышко и не проведет ее вертикально, обозначив холодный весенний ствол березы…


Коля-Коля… Как теперь без тебя деревня?


Я обернулся, чтобы идти к Ивану. Над трубой его избы уже вился дымок.


 


Поединок



До чего ж долги зимою ночи в пустой далекой деревеньке!


Не спалось Ивану. Лежал, закинув руки за голову, смотрел в темноту. И вот – то, о чем вдруг подумалось, – никогда не думал он, что можно жалеть себя. Сроду не думал. А теперь наслушаешься радио, по которому раз-другой нет-нет да и скажут: вчера на таком-то году жизни скоропостижно умер такой-то или: после долгой, продолжительной болезни… Тут и задумаешься… Умирают люди, думалось Ивану. Помирают. И вдруг подумал: а ведь мне-то уже куда больше, чем тому, который на семьдесят втором-то… И странно как-то, и неожиданно пришло к нему: а ведь и я помру.


– О как! – подумал вслух и пошевелился, словно проверяя: я ли это? Он…


За окном – зима. Ночь, темень безлунная. С утра еще заволокло небо, день и тот словно в сумерках прошел, а теперь и вовсе не то что в избе, а и на дворе ничего не видать, хотя и снежно. Он вытянул руку – нет, не видать, поднес ближе, к самым глазам – и так не видать. И до того неуютно, до того томительно стало… Ничего не видать, никаких признаков жизни, часы и те стоят второй день. Одно лишь дыхание с присвистом. Он полежал, слушая, как в груди что-то тихонько сипело, словно дрожал какой-то язычок; задержал дыхание. Стало тихо… Так тихо, что уши сдавило. Он закашлялся, зажег свет.


Оказалось, что прежде некогда было и подумать о смерти: все работа, все дела домашние. Когда и думать-то. А теперь пенсию носят, но здоровье неважнецкое, и кашель одолевает.


Остались они в деревне двое. Два старика. Зимой поле так переметает, что куда там автолавкой, в санях на лошади и то не проехать. Раз только за зиму приезжали на вездеходе электрики, счетчики проверяли: не воруют ли свет. Да кому тут воровать-то. А так – только на лыжах эти пять километров до магазина в соседней деревне, да и то если с силами соберешься. Ивану с его болезнью тяжко, Алексей ходит чаще – раз в две недели, но хлеб берет только себе. С Иваном они в старом разладе. Утром возьмется Иван сухари мочить, подсядет с кружкой кипятка к столу, в окошко глянет: вот и след свежий мимо окна – ага, Алексей за хлебом прошел. Не углядел Иван.


Еще Ивану представлялось: как же это, если он умрет? И вдруг вспомнил: а ведь света-то в Алексееве окошке нет. Он подумал хорошенько: точно или нет? Да нет же, он и руку подносил, и все равно не видно было ее. Обычно-то от Алексеева окна и в Ивановой избушке чуть виднелись часы на стене. Он погасил свет, едва дождался, когда глаза снова пообвыкнут к темноте, с нетерпением отодвинул занавеску. У Алексея всегда ночью лампочка в сенях горела, и ее всегда видно из окошка. Всегда, а теперь нет. Иван протер рукавом окно – может, мешает что-то? Но в темноте не было видно ни огонька, едва угадывалось зарево от соседней деревни в трех километрах отсюда. А огонька у Алексея не видно.


– Может, и не зажигал? – сказал Иван. Он последнее время часто говорил вслух сам с собою, так было легче быть одному. – Может, приболел?


Алексея Иван видел позавчера, тот спускался к пруду. Шел медленно, осторожно, долго пробивал топором лунку, черпал ведром, потом, пока поднимался, два раза останавливался. Видно, болеет Алексей.


Зима – не лето, деревня пустая. Летом гостей, ребятишек, дачников полно. Шум стоит на пруду, с утра уже чуть свет рыбаков видать. Потом день тихо разгорается в окошках, тогда можно и не ждать, а накинуть зипун, чтобы не зазябнуть, и выйти да посидеть на бревнышке перед домом, ожидая, когда солнце начнет все больше прогревать, и он сначала расстегнет ворот зипуна, потом уже откроет стынущие руки, поначалу валетом засунутые в рукава, пока не станет совсем жарко. Тогда он снимал тулуп. Как раз кончалась утренняя поклевка и от пруда поднимались рыбаки. Он дожидался, пока они подходили ближе и спрашивал: «Ну как, рыбы много? – и сам отвечал: – Полон пруд!»


День летний долог, а ненадоедлив. Зимой же редкий день порадует солнцем, и кажется, что нет ни конца ни края ни ночам, ни холоду, ни зиме.



И вот мысли у Ивана: ведь кто-то из нас рано или поздно, а первым умрет. Ой как не хотелось бы умирать-то первым. Пожить бы еще, и выиграть этот поединок. Мысль о смерти показалась страшной: ведь не будет тогда ни холода, ни изнуряющей жары, ни тяжелых, ставших с возрастом почти непосильными, посадки и уборки картошки, ни мучающего, в жару – особенно, кашля. Но ведь и ничего вообще не будет: ни этих летних зорь с сидением на бревнышке под ласковым солнцем, ни разговоров с проходящими мужиками. Не будет и стопки по праздникам, когда из соседней деревни нет-нет да приедет прежний его сосед Витька, перебравшийся пятнадцать лет назад ближе к школе, где учились его ребятишки, но по-прежнему приезжающий сажать картошку на своей родовой усадьбе при доме с заколоченными окошками. Не поможет ему Витька вспахать поле, и само поле не будет больше радостно, мучительно тревожить сырым запахом отходящей от зимы теплой земли. Ничего не будет…


Но и эти мысли не были такими страшными: не будет ну и не будет, ни хорошего, ни плохого, все для него сравняется, придет в равновесие, баланс. Но пришли мысли еще страшнее оттуда, откуда прийти должна была мысль о странной победе в старом, непонятно откуда в их с Алексеем начавшемся соревновании – кто первый. В школе оба хорошими отметками не отличались, как ни старались, в драках деревенских друг перед дружкой ни тот, ни другой верх не брали. Да и в начальники не выбились – всю жизнь в рядовых колхозниках. Алексей, правда, побригадирил немного, но его из-за какой-то мелкой кражи в бригаде быстро сняли. Девка, за которой оба в парнях ходили, досталась парню из райцентра. Потом их извечное деревенское соревнование – у кого раньше народится телок, или у кого картошка крупнее, или… Да мало ли что! В один год они овдовели, у обоих дети далеко – не докличешься который год. И вот теперь – кто первый. Помирать. Кто же победителем выйдет? Кто будет стоять на краю могилы соперника? И Иван потешил себя мыслью: ну пусть тут-то Алексею он уступит, пусть Алексей будет первым. А он, Иван, останется жить. Радоваться каждому рассвету, мучиться со своими болячками, тянуть в одиночку эти долгие холодные ночи… Да что говорить-то – жить!.. Ну пусть победил он. Похоронил Алексея, живет один. Не так как сейчас – один. Он-то сейчас все одно не один, ведь Алексей-то рядом, хотя и не ходят они друг к другу. И, выходит, он все же не один. А помри Алексей, и никто не будет высматривать в окошко: выходил ли нынче Иван? Иван-то знает, что Алексей высматривает его так же, как незаметно для себя и он ищет приметы Алексеевой жизни и ревностно отмечает их: зимой лишь на мгновение окинет взглядом Алексеев дом – ага, вон и следы на снегу. Пусть тот и не ходил за водой, а только вышел на крыльцо и на нем постоял или приступки подмел – все видать. Осенью ведро оставит у крылечка или удочку летом, или стиранную рубашку повесит сушиться, да хоть и снимет, а все ж примета. Спокойнее становилось ему. И понял Иван, что, сам не замечая, день за днем делал то же самое!


И вот теперь ежели помрет Алексей первым, тогда уж и его очередь наступит непременно рано или поздно. Коли летом, когда дачники в деревне, его будут высматривать те же рыбаки. Знает: когда нет его на бревнышке утром, то зайдут, стукнут в окошко – не раз уж так было, вроде как поздороваться, а ежели зимой, вот как сейчас? А ты последний.


– Победитель хренов, – с досадой сказал Иван и стал собираться. Укутался потеплее, взял фонарь, вышел на улицу. Постоял у крыльца, не зажигая фонаря, потоптался, выглядывая с надеждой: может, ветка старой ветлы, стоявшей как раз у Алексеева окошка, сломалась и закрыла его? Нет, не видно огонька. И он пошел, все еще не зажигая фонаря, привычно нащупывая на дороге колдобины. Сердце его заколотилось. У плотины он остановился: а чего это я всколготился? У него, может, лампочка перегорела? И всех делов-то!


И так это ему показалось просто, что он уже собрался идти назад, и сердце заколотилось еще сильнее от радости. А если нет?


– Ежели нет, тогда чего? – сказал он и поглядел через плотину на едва видневшийся Алексеев дом. – А я вот чего сделаю?


Он заторопился домой, нашел на полке лампочку, сунул ее в карман и пошел обратно. Он часто дышал, но не кашлял, он вообще за это время, пока вышел на улицу, не кашлянул ни разу, но теперь почему-то и не удивился этому. Некогда было. Он подошел к плотине, опять к тому месту, на котором стоял. Ему надо было решить: точно ему идти к Алексею или вернуться домой?


Может, утром сходить?


Но он понял, а что если Алексей за день не приметил бы его следов на улице и не пришел бы, каково тогда было бы? И хотелось бы ему, чтобы Алексей не пришел, ведь ему же тогда должно быть все равно. Лежал и остывал бы вместе со своей избой. И понял, что нет, не все равно. Он хотел бы. И он зажег фонарь и пошел, думая: будь что будет, что он ко всему готов и что Алексею, может быть, было так плохо, что он не мог подняться.


У крылечка он остановился, решая, в окошко стукнуть или в дверь, и вдруг дверь открылась, на остекленной веранде брызнул слепящий глаза свет и осветил двор с истоптанным перед нею снегом и стоящего на пороге улыбающегося Алексея.


– Лексей! – вскрикнул Иван.


– Ая!


– Тьфу, дурак! – Иван опустился на крыльцо, держась за левый бок.


Алексей склонился над ним:


– Ты чего, сердце прижало?


– Нет, ничего, – и Иван зашелся в кашле. – Я тебе, кха-кха, я лампочку… кху, кха, я тебе, дураку… кху, кху … и-кха, и-и-кх.


Никак не мог откашляться, трясся всем телом и, стараясь не глядеть на Алексея, протянул ему лампочку.


Остальные рассказы читайте в журнале "Петровский мост", №2, 2014 г., который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Вторник, 12 декабря 2017 г.

Погода в Липецке День: +3 C°  Ночь: 0 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
Даты
Популярные темы 

Доходы казны возрастут

Анастасия Карташова, kart4848@yandex.ru // Власть

Задачи для профессионалов

Кирилл Васильев // Экономика

Когда старость в радость

Александр Гришаев, agrishaev@yandex.ru // Общество

Меж прошлым и будущим нить (фото)

Евгения Ионова // Общество

«Помогаю и буду помогать»

Анастасия Карташова, kart4848@yandex.ru // "Липецкой газете" - 100 лет

Вместе остановим беду

Андрей Филатов, главный врач Липецкого областного центра по профилактике и борьбе со СПИД и инфекционными заболеваниями // Здоровье



  Вверх