lpgzt.ru - История Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
2 августа 2014г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
История 

Сократ в армяке

02.08.2014 "Липецкая газета". Владимир Петров
// История
усадьба Стаховичей в Пальне, где собиратель фольклора частенько гостилгимназия, в которой он учился

Бродил в середине XIX века по Руси удивительный человек. Хаживал он и по землям нынешней Липецкой области. Но не просто так, словно калика перехожий, а с одной, всепоглащающей целью — записать народный фольклор. Тем самым он создавал образ русского народа, его души, отраженной в песнях, преданьях, мировидении, мироощущении, миропонимании. И наконец, во всех многообразных оттенках речи, лишь подчеркивающих нерушимую суть русского языка.


Звали странника Павел Иванович Якушкин. А обладал он такими чертами характера, которые и необходимы были для «собирания народной души», выражаемой через песню и слово, которые, по сути, есть философия жизни русского человека.


«Мужицкая
чучелка»


Павел Иванович был преоригинальной личностью. Особенности характера его проявились уже в гимназические годы. В интереснейших и колоритно написанных «Товарищеских воспоминаниях о П.И. Якушкине» Николай Лесков поведал немало интересного о нем. Оба они — орловские, родились в соседних уездах: Якушкин — в Малоархангельском, Лесков — в Орловском. Учились в орловской гимназии, правда, не в одно время — Павел вышел из нее в год, когда Николай поступил.


Якушкин, пишет Лесков, будучи гимназистом «оставил по себе в ближайших поколениях героические предания: говорили о крайней его небрежности в туалете, и особенно о его «вихрах». Эти «вихры» приносили немало забот гимназическому начальству, наличие их просто «убивало господина директора». Наказание было иезуитское: волосы стригли «нарочито тупыми и щиплющимися ножницами». Во время экзекуции гимназист выражал эмоции «такими мужицкими словами, что во всех классах помирали со смеху». Но от такой стрижки вихры росли еще гуще! И главное, Якушкин, вовсе не думая о том, ввел среди сотоварищей «моду» на вихры: ему подражали, несмотря на суровые запретные меры.


Вот за эту демонстративную простонародность, впрочем, ненарочитую, учитель немецкого языка и прилепил ему кличку «мужицкая чучелка».


С годами странности поведения Павла Ивановича только возрастали. Но неверно было бы думать о его каких-то природных изъянах, отнюдь нет. Лесков, размышляя о нем, уловил, кажется, сокровенную суть этой оригинальной личности, которая определяла стиль его жизни, поведения, устремлений.


Приведем несколько пространную цитату, но она здесь необходима: «Это был человек в своем роде талантливый и очень добрый. Доброта его преобладала над умом и выходила не из сознания превосходства добра над злом, а прямо безотчетно проистекала из его натуры. Это была доброта органическая и потому, стало быть, самая прочная и надежная. Изменить ей Якушкин никогда бы не мог, потому что для него это значило перестать быть самим собой…»


Впрочем, подчеркивает Лесков, доброта его была чисто пассивная, выражавшаяся «в наисовершеннейшей форме самого прекрасного и пленительно-трогательного незлобия». Врагов у него «буквально не было».


Таков портрет души Якушкина, который наводит на мысль о… христианских святых и подвижниках. Однако, обладая столь возвышенным душевным складом, был Павел Иванович сугубо земным человеком, подверженным известному пагубному пристрастию, о чем еще будет сказано.


Рожденный в дворянской семье, он обладал умом, пишет далее Лесков, «склада оригинального, с чисто мужицким созерцанием». Тут сказалось то, очевидно, что мать его была из крепостных крестьянок. Но и мужицкий ум был особым: «в хорошие мужики Якушкин тоже не годился бы… он никогда не сделался бы ни домовитым, ни уважаемым хозяином и не дал бы семье никакого распорядка».


Алексей Писемский, также хорошо знавший Якушкина, выразился о нем остроумно: «Был бы он у них (в крестьянской среде), что называется, забулдыжка, которому никто бы не дал взаймы, ни косы покосить, ни сохи пропахать… Но в кабаке все бы его слушали и приглашали, чтобы балагурил…»


Собеседник он был отменный, особенно когда находился под легким хмельком, «в плепорции», «знал много любопытных вещей из народного быта и хорошо рассказывал». Впрочем, замечает Лесков, «обращался он со своим умом так же, как и со своим здоровьем, то есть варварски беспощадно».


Люди, тем не менее, любили и уважали его: за его «святое, всепобеждающее незлобие». «Незлобие его поистине было незлобие праведника» — так считал Лесков.


Очарованный странник


Может быть, таким, лесковским опять же, складом могли охарактеризовать и тот образ жизни, который вел Павел Якушкин, дело, которому он посвятил всю жизнь. Был он одним из первых в России собирателей народного фольклора, песен, преданий, сказаний, ядреной речи.


Родился он в усадьбе Сабурово (сейчас Покровский район Орловской области. — В.П.) в январе 1822 года. Учился, как уже сказано, в орловской гимназии, затем в 1840 году был зачислен студентом математического факультета Московского университета, к этому времени уже основательно занимался собиранием фольклора и народных песен. Судьба свела его с известным издателем собрания русских народных песен Петром Васильевичем Киреевским, вокруг которого сформировалось к тому времени целое общество собирателей и исследователей песен, памятников народной поэзии, деятельность которого привлекала внимание Пушкина и Гоголя. Виднейшим сотрудником Киреевского и стал Якушкин. Павел Иванович оставил университет и, образно говоря, распахнул дверь на просторы народной жизни, пешком пошел по губерниям Центральной России — собирать материалы устного народного творчества. Маршруты и средства для работы обеспечивал ему Киреевский.


К 1848 году Якушкин собрал значительный объем материалов из Костромской, Тверской, Рязанской, Тульской, Калужской и Орловской губерний. В этот год были изданы первые «Народные стихи». Обращал собиратель внимание, по совету Михаила Погодина, и на особенности говора (диалекты) населения той или иной территории, старался как можно более объективней фиксировать материал. В двухтомном «Собрании народных песен П.В. Киреевского. Записи П.И. Якушкина», (Л., изд. «Наука», 1983 г.) эта исследовательская точность серьезно отражена. В этом издании опубликованы записи, сделанные и на территории нынешней Липецкой области — в Раненбургском и Данковском уездах, тех землях, что относились к Рязанской, Орловской, Тамбовской и Тульской губерниям. Нередко посещал он Елец и усадьбу Стаховичей в Пальне.


Запоминал Якушкин и напевы, услышанные им в скитаниях, уже в то время редких, исчезающих старинных песен. Некоторые из них впоследствии были переложены на ноты К. Вильбоа и М. Стаховичем.


В не менее интересном, чем лесковские воспоминания, биографическом очерке Сергея Максимова «Павел Иванович Якушкин», повествуется о том, как вел свою бродяжническую жизнь собиратель «народных драгоценностей». «Способ пешего хождения Павел Иванович признал удобным и обязательным для себя на всю жизнь. Образ странника был любезен и дорог ему...»


Все было ново — «никто до него таковых путей не прокладывал. Приемам учиться было негде, никто еще не дерзал на такие смелые шаги, систематически рассчитанные и на дерзостные поступки — встреча с глазу на глаз с народом. По духу того времени затею Якушкина можно считать положительным безумием... — пишет Максимов. — Решившись собирать подлинные народные песни... под тридцать лет, Якушкин делал крупный литературный шаг, сам того не подозревая, и во всяком случае торил тропу, по которой ходить другим было уже несколько полегче».


Надо ли говорить, какие опасности и трудности встречались на пути странствующего литератора. Их было множество, но незлобивость характера, доброта, подлинно научная страсть, а также психологическая сродненность с мужиком, мужицкой жизнью и психологией преодолевали все.


«Ряженый»
философ


Осмысляя феномен Якушкина, Лесков уподобил его, «божьего человечка», с Сократом. Ведь, цитировал он, «Сократ нашего воображения очень непохож на Сократа современных ему Афин. Нам он кажется трансцендентальным гением, а для Афин своего времени он был праздношатающийся — с странною и даже отвратительною наружностью, шарлатан, который терял время в разговорах…»


Неудобен был Якушкин и в обществе, за что был неоднократно высылаем из Орла: «...пренебрегать приличиями и внешней добропорядочностью, — замечает Лесков, — в наш век неудобнее чем в век Антисфена и Диогена».


Надо сказать, Павел Якушкин был крайне безразличен к своему внешнему виду: поддевка, или армяк, зимой полушубок, штаны, рубаха, дырявые сапоги, борода и буйные «патлы». Мешали очки, из-за чего мужики никак не хотели признавать его за своего, называя любовно — «ряженый».


Литературную деятельность Павла Ивановича можно разделить на два периода: ранний — собирательства народных песен и поздний — литературно-беллетристический, когда в конце 50-х годов началась публикация его путевых писем из многих губерний России. Печатались они в разных изданиях и находили широкий отклик у читателей.


«Произведения Якушкина, — писал издатель Скабичевский, — представляют ряд фотографий, целиком снятых с действительности во время многочисленных странствий его по лицу земли русской, носят поэтому характер случайных наблюдений… Тем не менее они драгоценны тем, что предполагают совершенно иное отношение к народу, чем было до их появления. Здесь вы видите не идеализацию народа и не глумление над ним, а объективное и беспристрастное отношение наблюдателя, глубоко постигшего народную жизнь и народное миросозерцание, его живую душу… Язык выводимых Якушкиным мужиков идеально безукоризнен, без малейшего следа утрировки…»


Успех его трудов был, отмечал Сергей Максимов, «в ответах на современные вопросы», волновавшие общественность. Он предлагал честные ответы, лишенные какой бы то ни было политической окраски, политика была чужда его характеру. Но в том-то и заключалась ценность трудов Якушкина, произраставших из сокровенного знания глубин народной жизни. Особенно его работы «Крестьянские бунты на Руси» и «Велик Бог земли русской».


Рассказывая о Якушкине, нельзя обойти вниманием записи о нем Петра Дмитриевича Боборыкина: одно время тот сотрудничал с журналом «Библиотека для чтения», принадлежавшим Боборыкину.


О первой встрече Петр Дмитриевич вспоминал так: у ресторана «Ново-Палкин» в Петербурге «меня остановил человек чрезвычайно странного вида… Черноволосый, очень рябой, с мужицким лицом, в поношенной поддевке и высоких сапогах, бараньей шапке и в накинутом на плечи мужицком кафтане из грубого коричневого сукна. Но на носу торчали очки». Это и был Якушкин. После знакомства тот стал приходить в редакцию, предлагая статьи, но «очень туго их писал, брал, разумеется авансы, выпивал, где и когда только мог, но в совершенно безобразном виде я его не видел».


Конечно, он привлек внимание маститого Боборыкина, являвшего полную противоположность странствующему литератору. «Мне было занимательно поближе присмотреться к нему. Сквозь его болтовню, прибаутки, своего рода юродство сквозил здравый рассудок, наблюдательность, юмор и довольно тонкое понимание людей, — вспоминал Боборыкин. — В Якушкине вы чувствовали «интеллигента» с университетским образованием и литературными традициями, но тон и жаргон он себе «натаскал» мужицкие… был всегда в легком подпитии, а главное … напускал на себя балагурное юродство…».


Надо отметить, эпоха реформ XIX века в русской литературе была отмечена одним характерным феноменом — появлением целой плеяды литераторов, которых прозвали «кутилы-мученики». Якушкин был из этого ряда. Этой пагубной привычке способствовало и занятие фольклором: «за чарочкой» беседа с мужиками складывалась иначе, свободней, вольнее.


Боборыкин замечает: «таких алкоголиков — и запойных, и простых, — как в ту «эпоху реформ», уже не бывало позднее среди литераторов, по крайней мере, такого «букета», если его составить из Мея, Кроля, Григорьева и Якушкина…». Добавим — Левитова, Успенского и многих других.


Что ж, всякая эпоха лепит свои характеры, в том числе и такие.


За словом
золотым


Петр Васильевич Киреевский высоко ценил деятельность Якушкина. Он писал: «П.И. Якушкин, который с неутомимой благородной ревностью к этому делу исходил пешком многие и многие губернии единственно с целью собирания песни и в своей любви к русской народности находил силы бороться со всеми трудностями и препятствиями, весьма значительно обогатил мое собрание песнями костромскими, тверскими, рязанскими, тульскими, калужскими и орловскими».


Часть этих территорий из соседних губерний входят теперь в состав нашей области. Свод материалов, собранных им в Раненбургском и Данковском уездах, в собрании П. Киреевского занимает немалое место — около девяноста страниц формата А3. Заметим, что собрать такой объем текстов по тем временам было непросто: крестьяне могли ведь и сдать подозрительного путника «в кутузку», а власти просто задержать и выслать куда следует. Спасала слово­охотливость, бескрайняя доброта, готовность поделиться последней рубашкой. Как-то попал он на бедную крестьянскую свадьбу, девичник. Понятно, что для записи свадебных обрядовых песен — самое лучшее время. Тогда «безо всякой просьбы купил я полведра водки и за каждую песню, которою величали меня девки, платил по пятаку, а потому меня считали за большого гостя», — вспоминал он. Неприхотливый, он, будучи в доме знакомых или друзей — у Лескова, Стаховича, — всегда спал на полу, «чтобы привычки не терять, не баловаться».


Частенько гостил Якушкин у Михаила Стаховича, который ссужал собирателя деньгами. А в 1847 году, бродя по Рязанской и Тамбовской губерниям, он заболел. Деньги на лечение вновь дал Стахович. Вместе они намеревались издавать «Литературный сборник», но трагическая гибель последнего прервала замысел.


Вернемся, однако, к текстам, записанным на севере нашей области. Читая их вдумчиво и внимательно, впитывая особую интонацию звучания, начинаешь глубинной памятью острее понимать жизнь предков — звучит их голос, их говор, нашенский диалект. Многое, кстати, дошло до середины прошлого века, покуда были живы старики и старушки, выходцы их века позапрошлого.


Поразителен лиризм мироощущения, неизбывная русская тоска-печаль, русская удаль, размах необъятной души. Есть тексты песен, посвященных войне с Наполеоном, есть песни «роковые» — об измене и разлуке, любовные, нравоучительные, есть о князьях-боярах, о черной немилой сторонушке, немало текстов на темы религиозные. Некоторые из них, претерпев литературную обработку, дошли и до нас, их поют фольклорные ансамбли. Вот выступают в поход гусары:



Не бела заря, гусарушки, занималася,


Не ясно солнце, гусарушки, выкатилось,


Ох, да сила выступала, сила вольская,


Сила вольская, гусарушки, царя белого,


Царя белого, гусарушки, Петра Первого…


А вот песня —


В Переславе как жена мужа потеряла,


Вострым пожитком зарезала…



— квинтэссенция лесковской повести «Леди Макбет Мценского уезда».


Лиризм простонародной русской души проявляется едва ли не в каждом тексте:



Не полно ль, кукушечка, во сыром бору куковати,


Не полно ль, любезная, по милому грустовати?..


У нас по Дону, только по Доночку,


По крутенькому бережку,


Там ходили, там гуляли удалые молодцы,


По другой по сторонушке


Красны девушки-души…



В целом материалы, собранные Якушкиным, распределяются по четырем разделам: стихи духовные, песни исторические (в том числе солдатские), песни лирические, песни обрядовые (свадебные, праздничные, хороводные, величальные).


Но вот что надо сказать, не в обиду современникам: душа наших предков была несоизмеримо богаче. Несмотря на трудную, полную тревог и испытаний жизнь, она воспринималась и виделась иначе — ярче, вольнее, радостнее, в полноте Божьего промысла. Эти качества за почти полтора-два минувших столетия неотвратимо утрачивались вместе с изменениями жизни. Для современников мир сузился, утратил образность и привлекательность, оскудел словесно: многое из того, что знали предки, что имело свое название, теперь утрачено навсегда. На смену в языковые пустоты хлынули искусственные, чужие и чуждые понятия, слова-абстракции, лишенные живой крови и тепла родимой матушки-земли. Все, чем живы мы сегодня, есть имитация или подражательность «цивилизованным» странам…


Но наследство, оставленное нам Павлом Ивановичем Якушкиным, хранит память о великом народе, укладе и быте той жизни, которая не повторится уже никогда…


Собиратель умер, как и подобает страннику на Руси, далеко от дома, в Самаре, в 1872 году, будучи ссыльным. На его родине установлен памятник: глыба песчаника с барельефным портретом Павла Ивановича и мемориальной доской.

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Понедельник, 20 ноября 2017 г.

Погода в Липецке День: +1 C°  Ночь: +1 C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Рождённая в октябре 1917 года

Марина Гольц
// История

Правда была его естеством

Евгения Ионова
// Культура

Услышать голос

Евгения Ионова
// Общество
Даты
Популярные темы 

Быть первой во всем

Лицей поселка Добринка отмечает 50-летие
Ольга Шкатов, shkatovao@list.ru // Образование

Уроки Октября. Сто лет спустя

Елена Таравкова // История

Афиша

// Культура

Хотели как лучше…

Петр Новиков // Спорт

Какие головы нынче в цене

Михаил Зарников // Общество

Не хочу учиться

Елена Бредис // Образование



  Вверх