lpgzt.ru - Общество Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
11 апреля 2014г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
Общество 

Играя на диджериду

Повесть
11.04.2014 "Петровский мост". Татьяна Щеглова
// Общество

Облака 


Думая о ней, я пытался подыскать объяснение нашим отношениям, будь то: дружелюбие, понимание, но нет, не любовь, сначала безусловно не любовь, скорее, так, дружба. Отношения между нами складывались ни к чему не обязывающие. Мне 45, я женат, она – моложе меня на целый астрологический цикл – Еве исполнилось 21. Оба – Овцы по гороскопу, на мой взгляд, это отчасти объясняет наши редкие встречи при общей взаимной симпатии. 


В первый день нашего знакомства – разговор завязался в маленьком кафе – она смотрела на облака сквозь оконное стекло и, показывая пальцем, сказала: вы видите? Вот там, выше, старинный замок, почти вертикальный... Я вперился в проплывающие облака и долго не мог рассмотреть его очертания, с детства не играл в эту игру... Она рассказала, что работает йога-тичер, такая вот специальность, формат и веяние времени. Меня ничуть это не удивило, все девушки чем-то занимаются или увлекаются. То, что я журналист и женат, казалось, не произвело на неё никакого впечатления – так же, как, допустим, форма ногтей или размер ноги, формальность с её точки зрения, не более. Как я понял из разговора, она зарабатывала на жизнь с большой неохотой, скорее, из артистизма: вела 4-6 часов в неделю занятий в небольшой йога-студии. И хотя жила на гроши, частных уроков не любила, соглашалась на них только в редких случаях:


– В чужих домах я ощущаю себя домработницей. 


Она была хороша, чудо как хороша, эта странная особа. Постоянно улыбалась восточной загадочной улыбкой и очень часто смеялась, хотя, на мой взгляд, нередко не к месту, но ей это шло. В ней было странное сочетание западной деловитости – она родилась в Америке в семье русских эмигрантов – и восточной неспешности. Вероятно, это шло от рода занятий, благодаря йоговским медитациям и изучению учения Будды. В одежде просматривался модный стиль бохо, на ней всегда было нечто свободное, многослойное и милые этнические аксессуары. 


И как только Еву занесло в наш провинциальный российский городок? Она была подобна экзотической птице: чужая, нездешняя, белая ворона, и только, а может быть – белый вальдшнеп, поскольку нос ее был весьма заметной частью лица. В разговоре ей было свойственно неожиданное переключение скоростей – от интенсива к медитативности. Рассказывая о чём-то, она будто показывала пантомиму. Ева много жестикулировала,  демонстрируя, как танцуют кришнаиты, даже доставала по случаю кимвалы из сумки и много чего другого. Интонировала весьма точно своё протяжное «Ом-м-м».


Рядом с ней было беззаботно. Кайф состоял в том, что я ровным счётом ничего не должен был о себе ей рассказывать, она в этом не нуждалась. Говорил всё подряд, что ни приходило в голову. По диплому я был филологом и даже пару лет преподавал в школе. В лице новой подруги я нашёл благодарного слушателя своих окололитературных баек. 


На одной из встреч, допустим, я рассказал о том, что Гоголь был до обидного непопулярен, и чтобы добиться известности, шёл на все изжоги. В частности, будто по ошибке сообщил своей матери для писем адрес поместья, в котором расположился на отдых Пушкин. Несколько раз приходил за своими письмами, так и познакомились. И когда Пушкин доверил Гоголю стать редактором «Современника», то изворотливый автор «Тараса Бульбы» целый год публиковал в журнале только свои произведения. Напечатал их все. Получил, конечно, коленом под зад за самоуправство, но к тому времени уже стал знаменит…


Вы представляете? Она даже не удивилась! Ева кивала в ответ, будто в пантомиме взлетали вверх её унизанные дешёвыми браслетами и фенечками руки, и лёгонько так улыбалась… От неё пахло зноем, загадочным сочетанием кориандра и какого-то эфирного масла – классические европейские духи она не признавала. Ароматы её звучали привлекательно, будоражаще, остро. 


Хотел ли я постоянной физической близости? Да, конечно, но и это не было главным. Мы встречались примерно 2-3 раза в месяц – в кафе, потом шли в гостиничный номер. Цедили коньяк. Болтали ни о чём. Иногда я приносил немного еды, фрукты. 


Встречи проходили обычно так. Я включал магнитофон. Она доставала из сумки-невода диск или флешку. И кружилась одна под безумную музыку. Это могло быть что угодно: электронные ритмы, суфийские мелодии, вплоть до горлового пения, и каждый раз я не брался предугадать, что будет в следующую нашу встречу. 


А однажды я пригласил её домой. Жена и дочь уехали на две недели в приморский городок к родственникам, оставив меня одного. Тот день выдался солнечным, светлым. В ожидании Евы я глядел на дикую грушу во дворе и считал проплывающие облака. Пытался увидеть в них узнаваемые фигурки, как Ева учила. Получалось не очень. Облака двигались достаточно быстро. 


– Я уже недалеко, – она позвонила на сотовый, – ты уверен, что мне следует приходить? – уточнила. 


Я удивился. Застенчивость была ей несвойственна. Я поставил на стол бокалы и фрукты, и тут она позвонила в дверь. Войдя в прихожую, Ева быстро сбросила лёгкие туфли-балетки – сквозь невесомое платье угадывалась её привлекательная грудь. Стремительно пронеслась в зал, там опустила на пол объёмистую сумку, неизменную часть своего имиджа. Увидела в углу экзотические предметы: африканские и прочие музыкальные инструменты, деревянные статуэтки языческих божков – жена преподавала иностранным студентам, и необычные сувениры попадали в наш дом в виде подарков.


– Диджериду? – Немедленно усевшись на высокий стул, она обхватила губами деревянную длинную трубу, которая невостребованной пылилась в доме несколько лет, и выдала первый протяжный рык.


Я тем временем разливал по бокалам вино и вздрогнул от неожиданности. Надо сказать, что для меня диджериду – архаичный инструмент аборигенов Австралии – был примерно тем же самым, что и шланг от пылесоса. Выдуть из него какой-либо звук представлялось делом нереальным и бессмысленным, я это пробовал. Мне кажется, даже с водосточной трубой дело бы пошло легче и веселее. Но Ева….


Бог знает, за счёт чего у неё получалось! Но только я вдруг услышал тянущий душу оклик древних племён неведомой мне страны. На гулкий и ровный набат неожиданно наложился второй голос того же инструмента… И нечто лёгкое и трепетное, как бабочка в сачке, вдруг заколотилось в моей груди в ответ на эти таинственные зовы. Будто невидимые, но крепкие нити протянулись от Евы ко мне, такого не было до сих пор между нами. Грохот волн разбивался вокруг глухим мощным фоном…


– Где ты научилась? – не выдержал я, когда она, открыв глаза, отложила трубу в сторону, и мы оба выбрались из вязкого музыкального дурмана. Сколько он длился – наверняка не сказали бы ни я, ни она. 


– Забавно, правда? – вопросом на вопрос ответила она и улыбнулась. Слезла со стула, порылась в сумке и тут же подарила мне наивный браслетик из морских раковин, меди и глиняных бусинок, который смастерила сама. – Это тебе, на счастье.


Тогда я впервые с тоской задумался о том, что стану делать, если она вдруг исчезнет. «Неужели влюбился?» – подумал про себя, мысленно иронично усмехнувшись. Вроде бы не похоже. Разве можно планировать долгий роман с чересчур самостоятельной американской девчонкой? Они ведь там все феминистки… 


Ева говорила, что хочет получить какой-нибудь социальный грант и уехать в Тибет, бороться за свободу коренного населения, защищать их культуру и самобытность. Я ни фига в этом не смыслил. Да, собственно, и не хотел вдаваться в подробности. Что я знал об этой стране? Маслянистый холодный чай. Яки. Разреженный высокогорный воздух. Отсутствие автомобилей – на этом мои познания заканчивались… Еве приходилось в ответ терпеливо выслушивать мои «лекции» о российской словесности и культуре. На сей раз я, к примеру, повествовал ей о том, как блестяще играл в карты Некрасов. Математический склад ума позволял ему запоминать практически полную колоду в игре, и на эти заработки, в отличие от литературных доходов, будущий русский классик с успехом содержал семью…


– О, Гос-по-ди! И с такой-то душой – лезть в литературу? – впервые не выдержала она. Я засуетился, неудачно стал спорить. А потом просто грубо свернул разговор, мы сели за стол – как обычно, выпили вина, раскурили косяк и отправились в спальню… 


В остальном эта встреча походила на все остальные. Просто длилась чуть дольше. 


– Ну, мне надо идти, – в какой-то момент проговорила она, и у меня, как и прежде, не нашлось причин её задерживать. 


Кто убийца 


А потом Ева вдруг исчезла, пропала. Я несколько раз пытался ей позвонить. Сотовый не отвечал. Соседка из квартиры напротив в доме, где Ева снимала жильё, сказала, что девушка выехала с чемоданом с неделю назад. Я вырвал лист из блокнота и оставил записку. 


Известий не было больше месяца. Ева исчезла, казалось, безвозвратно, и я почти что смирился. Увиделись случайно, в том же кафе. Я, как обычно, просматривал газеты и пил свой утренний кофе. Ева ворвалась стремительно в стеклянную дверь, с той же загадочной улыбкой и лёгким смешком – похудевшая, загоревшая. Глядя на её изменившееся лицо, другую его тональность, я с раздражением подумал о том, что в Тибете у неё, должно быть, появился любовник. Почувствовал тревогу в груди и сам себе удивился: «Ну вот, уже и ревную?» А она неожиданно напористо, такого прежде за ней не водилось, стала рассказывать о жизни бедных тибетцев, о том, как их притесняют китайцы: 


– Ты представляешь, там почти как ГУЛАГ во времена Сталина...


– ГУЛАГ? Да что ты знаешь об этом? 


По сердцу будто прошёл сквознячок. Я поймал себя на том, что раздражаюсь. И правда! У меня всё это время была обычная пустяшная жизнь, я отдавал себе в этом отчёт – и никаких новых связей, а у неё там, несомненно, кипели страсти. Её историй было не остановить. Будто плотину прорвало.


Она рассказывала о дереве Пипаль или Бо, под которым достиг просветления Будда, там и сейчас какой-то мальчик-провидец сидит, насколько я понял. Повествовала, насколько тяжёлый быт у тибетцев, но именно по этой причине, как она полагала, высокая духовная жизнь. Ведь технический прогресс и духовность несовместимы… 


– Так чего же ты хочешь? – грубо перебил я. Мне всегда претило вмешательство в чужие дела, будь то семья или страна. Наблюдатели ООН, тёща – для меня это были звенья одной цепи. Милые бубенчики, которые звенели на щиколотках у моей возвратившейся подруги, и непальский нож, который она поднесла мне в подарок, торжественно выудив из своей сумки-невода, вызвали раздражение. А ещё я ни в коем случае не хотел слушать чужих грустных историй и залипать на чужую постороннюю боль. Много лет назад я «закодировал себя на позитив» – удобное и честное правило, чтобы чего-то в жизни добиться, и вот сейчас все теории рушились… 


Я заказал нам салат, запечённый сибас и изысканные морские гребешки, но Ева почти не притронулась к еде. Понемногу я сам себе становился противен – роль злого дядьки, которую я выбрал для себя, откровенно напрягала и давила под мышками, как чужой пиджак-маломерка. Но я с маниакальным упорством доигрывал её до конца, до последней мизан-сцены. 


– Ну и что этот твой далай-лама, бросивший страну на произвол судьбы? Сколько он скитается по чужим углам – лет двадцать-тридцать? 


– Обрати внимание, между нами тремя: тобой, мной и ламой существует множество различий, – Ева по-взрослому вздохнула. – Он – далай-лама, избранный небесами, бодхисатва при жизни, святой человек; ты – журналист, «четвёртая власть», профессия древнейшая, как проституция, ведь приходится служить и нашим, и вашим, и нередко писать «чернуху»… А я… Я вот даже человека убила, – выпалила она. – Ты, к примеру, способен человека убить? 


От неожиданности и за неимением ответа я набрал воздуха в грудь, пошире распахнул окно в кафе и протянул руку, схватив ею пустоту. На улице царила весна и жужжали жуки-медянки. Они носились по воздуху – крупные, с металлическим блеском, как крепкие вертолётики, наши, российские жуки. В детстве я путался и называл их майскими, наверное, по времени года. Мы привязывали их за нитки и бегали за ними, как за воздушными змеями. Своего рода садизм, но тогда казалось, что шалость, и всем было весело. Воздух в груди закончился, я его выдохнул. 


«Даже и жука я не способен убить», – так я подумал. Интересно, о чём думала она, задавая свой дурацкий вопрос? 


Звуки на улице смешивались в единую протяжную ноту и плавно утекали за переулок. Да, хорошо бы сейчас в деревню. Ещё лучше – в детство. Но ситуация совсем не такая: рядом со мной американско-русская девушка с навороченными мозгами, и я её люблю, это ясно. Будто улетучился сон, которым я жил до сих пор. Будто произошло нечто нелепое, необратимое, но очень заманчивое и яркое. 


В ту ночь мы опять занимались любовью, но это мало что изменило. Мы слушали диски Равви Шанкара. Ева плакала беззвучно, я гладил её волосы. Когда стрелка на часах перевалила за полночь, я сказал, будто продолжая прерванный диалог: 


– Евочка, знай, я не смогу убить даже курицу! – Мне всё время казалось, что она хочет продолжить недосказанную тему. И я настойчиво продолжал с ней спорить в ответ на её молчание. – Это ты у нас экстремалка. Ты занимаешься йогой на карнизе крыши девятиэтажного дома, хотя это глупо, бессмысленно. Так же бессмысленно, как стоять вниз головой у городского фонтана, а ты это делаешь… 


И зачем только я её обижал? Мой гнев улетучивался плавно, кусками. Всё дело в том, что она, моя девушка, изменилась. А я оставался прежним, в этом всё дело. 


Когда я в ту ночь вернулся домой, рубашка сохранила запах её волос, я впервые это заметил. И мне было всё равно, что при этом почувствует и скажет жена. 


– Ночью во сне ты обещал сжечь чей-то сарай и опрокинуть контейнеры с мусором, – сказала супруга за завтраком. Она поднималась рано, сейчас это тоже злило. 


За окном лил дождь. И впрямь, что ли, пойти сжечь какой-то сарай? «Тварь я дрожащая или право имею?», – всплыло из классика. – Потому-то русская интеллигенция свою революцию просрала, – подумалось грубо, с тоской. – Из-за извечной своей нерешительности». 


Жена просветила пронзительным взглядом, будто рентгеном. Впервые так смотрела, по-новому. Ну и пусть. Я хотел ей сказать, что по-своему к ней привязан и очень её ценю, но промолчал почему-то. Слов подходящих не нашлось. Пусть.


На улице, несмотря на дождь, вовсю пахло наступающим летом. Мне казалось, что у нас с Евой впереди очень долгая и красивая история. Ведь формально мало что изменилось. Мы по-прежнему бывали в уютных маленьких заведениях и ходили в гостиницы. Она танцевала для меня под магнитофон свои необычные танцы, а я аплодировал ей и рассказывал о русской литературе. С кимвалами, диджериду и великолепной пластикой рук Ева была сама музыка, как я сейчас понимаю. А я был занудой. Но ничего не поделать, роли распределились именно таким образом.


Охотник 


Наконец-то они пришли (буквально ввалились) в мой дом вдвоём. В глубине души я давно, признаться, этого жаждал и ожидал – появления на сцене её любовника. Слишком уж всё театрально – посещение Тибета, восточный антураж, и теперь вот он, Ежи… 


– Ёжик, – ласково уточнила она. 


На Ежи была бледно-горчичная борцовка и начищенные берцы на мускулистых длинных ногах. На хиппи он не походил – скорее, на бойца ОМОНа, но только не нашего розлива, заграничного. Ему бы ещё шляпу-панаму в разводах. В зубах у меня заломило.


По словам Евы, этот принц-нищий был не так уж и прост. Его папа, как выяснилось, якут, а мама – еврейка, да ещё и с примесью цыганской и польской крови! Поначалу парень закончил физмат, какое-то время работал в столице, служил вольнонаёмным, а теперь вот с успехом подвизался на ниве новых компьютерных технологий. (Многозначительный взгляд в сторону, из которого я должен понять, что юный гений, быть может, сотрудничает с органами – какими, правда, неясно. Якудза, Моссад, а может быть, исламисты-террористы, кто эту молодежь разберёт?) 


Так вот. Мне явно дали понять, что весь мир у их ног, по крайней мере, виртуальный. Может, с этим мускулистым хлыщом она и человека в Тибете замочила? Тоже мне, охотничек… до чужих девушек. Но вслух я довольно буднично, хотя и кисло сказал: 


– Так чего же вы от меня хотите, дети мои? 


Выяснилось – ничего. Так просто в гости зашли. В этих двоих было всё: свобода выражений, жестов и мыслей. 


По мою сторону баррикад: семья и редакционные тексты, а ещё – крылатые выражения русских классиков на все случаи жизни. И что с этим теперь поделать? Сейчас я был убеждён: в мои 40 с гаком лет – ни хрена это мне не нужно. А нужно только одно: моя Ева, летучий запах её волос, отдающий ветреной свежестью и индийскими пряностями, её сумасшедший диджериду и её любовь.


Эти двое уверенно сидели на моём полосатом диване. Ели из стеклянной вазы мои осенние яблоки – воспетый Буниным сорт «антоновка», улыбались и были счастливы. Им ничегошеньки больше не требовалось. Адам и Мирьям. Ромео и Джульетта… 


– Да, недавно мы с Ежиком ходили на концерт, – начала было она, – пела клавиатурное сопрано…


– Колоратурное – поправил Ежи. – И, будто извиняясь за излишнюю осведомлённость, добавил: – У меня сестра партии «меццо» в Ла Скала поёт. А мы с Евой «Травиату» Верди слушали. 


– И как вам, понравилось? 


В голове онлайн возник трагический сюжет оперы. И ещё много ассоциаций и параллелей. Я ведь журналист, почти что писатель. Хороший писатель в России тоже частенько гибнет. Даже обязан погибнуть трагически. Тому масса примеров. Лермонтов и Высоцкий, Есенин, Рубцов. Или красиво спивается, подобно Гофману с его погружающим в иной, сказочный мир абсентом, этот писательский путь глубоко интернационален. И пусть я не писатель, не сказочник, а только лишь публицист в задрюченной шефом и сельским хозяйством региональной газете, но тоже могу погибнуть или даже убить себя. Это лучше, нежели бездарно поджечь ни во имя чего чужой никчёмный сарай или хладнокровно смотреть на нахальную парочку, одна из составляющей которой – моя бывшая – или все еще нынешняя? – подруга. 


Моя гибель, безусловно, породит много вопросов, – продолжала раскручиваться фантазия. Соберутся люди на поминки. Друзья будут что-то читать – из моего, неопубликованного. Ничего плохого обо мне никто не скажет, в худшем случае – нейтральные слова, а чаще – что-то красивое… 


Произнося про себя этот монолог, я чуть было не заплакал от светлой жалости к самому себе. Да-да, добрая жена не забудет подарить друзьям по носовому платку. Гимн семье, что ни говори, гимн семье. И тут же взял себя в руки – жена в этой истории оказалась позицией главенствующей и надёжной… 


– Да, – проговорил вслух, растягивая слова, как арпеджио, – в Европе умеют показать страсти со сцены и при этом в реальности соблюсти изнуряющий покой и порядок. 


Эти «Е-Е», «Ё-моё» (Ева-Ежи) сидели на диване, обнявшись, как голубки, и без напряжения слушали мою трепотню, вкушая мелкое печенье из вазочки, будто клевали друг у друга с ладоней. Чудесная пасторальная картинка, если бы речь шла о ком-то другом. Но Ева. Но Ежи… А я? Парень раздражал меня всё больше и больше. 


Чтобы не злиться, я поставил пластинку. «Реквием» Верди. Пусть крутится классика. Достойно и сдержанно. 


– Представляешь, – вдруг обратилась она ко мне, – Ежи пришлось воевать. В горячей точке. В войсках ООН. И вот ведь злая ирония: Ежи на войне выжил, а его девушка, любимая девушка, взяла и умерла здесь, в России. 


Ева всегда умела загнать в тупик – интуитивно, без логики. 


– От чего это она умерла? – спросил я, чтобы что-то сказать. 


– А вот так. Какая-то болезнь…


«Замена нашлась весьма скоро», – злорадно подумал я. Ежи обошёлся без комментариев. Он взялся за стакан и спокойно выдавливал в него гранатовый сок из пакета. Мой сок наливал, стервец, будто кровь мою цедил по капле, упырь ООНовский, миротворец. Мужественный такой и спокойный. 


Смуглое плечо моей – или уже нашей? – подруги поблёскивало в лучах заходящего солнца, и на нём чётче обозначилась изящная синяя татуировка. Поколение циников. Им неминуемо нравилось говорить о смерти – представлять, обсуждать её, – сочиняли, скорее всего. 


Когда-то я показал Еве наше русское кладбище. Кресты, покосившиеся надгробия с мраморными ангелами, бурьян и сурепка – кладбище было старое, заброшенное, перенаселённое, на нём много лет никого не хоронили, ограды завалились одна на другую. Звонкую тишину время от времени прошивали крики кружащего воронья. Холмы человечества! Но кладбище не произвело на неё впечатления. Подруга моя засуетилась – ей всё время казалось, что птицы нагадят ей прямо на голову... 


…Когда эклектичная парочка «Ё» обувалась в прихожей, я на всякий случай уточнил: 


– Вы уходите вдвоём? 


– Ну да, конечно… 


Какое-то время посидев на диване – месте их обжиманий, я дослушал пластинку, скорбно съел яблоко и отправился спать.


Под стеклом 


– Что такое выраженное преступление и возможно ли его безнаказанно, для мук совести, совершить? – спросил я жену. 


– Конечно, – тихо ответила она. 


Мы сидели с ней в ресторане и маленькими глотками пили замечательное красное вино, которое презентовала нам по случаю десятилетия нашего супружества хозяйка заведения. Вино поставлялось напрямую из Франции, из замка Шато Ливран. Смакуя лёгкий терпкий напиток, мы ощущали, как становятся ярче окружающие картины, и наслаждались моментом.


Вечер и впрямь был восхитительным. Ресторан, который мы выбрали, размещался на крыше высотного дома, в стекляшке. Слева под нами простирался великолепный старинный парк – и это в самом центре города! – прямо перед нами – золочёные купола кафедрального собора и огни вечерних улиц. 


Отличная европейская кухня – жена заказала стейк из лососины, а я – барашка на косточке, запечённого в тесте, настроила на философский и романтический лад. Мы заговорили о любви. Я вспомнил, как начал за ней ухаживать, мечтал завладеть её телом и не знал, как подступиться. Читал ей стихи и переживал. Период ухаживаний длился достаточно долго, мы стали близки только после свадьбы. Но никто из нас ни разу не пожалел об этом. 


– Теперь мое тело твоё, – сказала она тогда, после нашей самой первой и длинной ночи. Воспользовавшись этим знаковым патетическим моментом, я пригласил её на танец.


Обычно пуритански стеснительная, невеста-жена танцевала в ту ночь обнажённой, без всякого стеснения. Плавно вальсировала. Я двигался более сдержанно. В горле пересохло, говорить я не мог. Да слова были и не нужны. Благословенная моя жена, моя женщина, она не выпускала мою руку из своей до утра… Казалось, что нас обоих пронзают светящиеся разряды. Я был безоговорочно счастлив. 


В город, который сейчас простирался под нами, мы приехали с женой 10 лет назад, сразу после свадьбы. Без гроша в кармане. По-своему покорили его и при этом не разбежались, сохранили семью. Встретили трудности и невзгоды, как и полагается семье – плечом к плечу. Поиски жилья, покупка квартиры, ночные бдения у постели маленькой дочери, которая часто болела. Мы всё это пережили вместе. Есть чем гордиться… и что потерять, в случае продолжения истории с Евой. Дилемма. 


Ева, играющая на диджериду и живущая, как ветер и дождь, никого не прощающая и не осуждающая – с одной стороны, и моя умница-жена с её иностранными студентами, диссертациями, командировками и проблемами жизни семейной… 


Видя, как у меня изменилось лицо, жена будто прочитала мои мысли:


– О чём ты думаешь? Пока мы живём, мы влюбляемся, радуемся, ошибаемся. Рано или поздно смерть всё своё приберёт к рукам, таков общий итог. Жизнь – здесь, смерть – за другой чертой. Два разных полюса. И пока они не совместились в одной точке….


– Будем жить на полную катушку! – продолжил я. 


Мы стояли на открытом балконе ресторана, опершись на перила. Ночной ветерок приятно шевелил волосы. Весь мир был у наших ног. 


«Несмотря ни на что, нужно жить и сражаться, – подумал я. – С чем-нибудь, хотя бы и с ветряными мельницами. Жизнь есть движение и сопротивление, это сближает людей». 


– А ещё пить восхитительное вино Шато Ливран, бродить рука об руку под солнцем и в дождь, слушать музыку… – шаловливо досказала жена. 


Формула жизни. Светлана смотрела на меня прозрачным глубоким взглядом. В самую глубь меня, только она так научилась за 10 лет супружеской жизни. А что тогда есть формула смерти? И по какому принципу выставляются окончательные расчёты – места действия, времени, обстоятельств?


Возможно ли во всё это вмешаться?


Мне стало грустно. Проклятая моя книжность! На память тут же пришла сценка из Гофмана со студентом Ансельмом: «Попадёшь под стекло, попадёшь под стекло!»…. Так и случилось. Я стоял в фешенебельной стекляшке высотного дома и вместо былого торжества ощущал себя расплющенной недвижимой букашкой. 


О шопоголиках и белых халатах


– Каждый раз причина не во внешних травмах, а в нервах, – рыхлый врач в несвежем халате закончил осмотр и готовился произнести назидательную речь. 


Глядя на него, я с тоской вспомнил недавний анекдот: «Победим шизофрению вместе» – подумал я».


– Вот уж воистину! – это я про компетенцию врача, конечно же, не о себе. 


Для меня большинство врачей представляют собой людей алчных и лицемерных. В первую очередь это касается дантистов и психиатров. Все они улыбаются, при этом думая про себя, как бы побольше вырвать у тебя зубов или сочинить историю о твоём несчастном детстве и комплексах, вызванных чрезмерной любовью к матери. 


Ухудшение началось примерно неделю назад. Я шёл по улице и вдруг увидел белую ворону. Она сидела на нижней ветке дерева и вдруг заговорила, как в сказке Андерсена: 


– Карл у Клары украл кораллы, – нахально произнесла птица, грассируя. – А Ежи, взяв Еву, уехал… – Потом склонила голову набок и посмотрела блестящим глазом с издёвкой – а может, это был вальдшнеп? – и повторила, мерзавка: – Взяв Еву, уехал, взяв Еву, уехал…


Я не стал вступать в полемику с нахалкой, а просто запустил в неё камушком. Ворона-вальдшнеп появлялась ещё несколько раз и каждый раз наладилась повторять, как попугай, одно и то же: «Взяв Еву, уехал, взяв Еву, уехал». 


К психиатру меня направила жена. Категорично, в обычной своей манере, она заявила, что я страдаю тревожными состояниями и расстройством сна, объясняю происходящее «не в такт» и не могу сосредоточиться на семье, «и на нас», – подчеркнула. 


На мой взгляд, дело обстояло значительно проще и хуже. Когда Ева исчезла из моей жизни с новым любовником, интерес к происходящему для меня в значительной степени пропал. Последним усилием воли я всё ещё писал кое-какие статейки, как фрилансер, стараясь не выходить из дома. В редакции меня всё ещё терпели, но отношение ко мне явно менялось к худшему. И я этому не сопротивлялся, я сам себе надоел. 


На днях шеф вызвал в свой кабинет с предложением «поговорить». Он только что вернулся с лыжного курорта и хорошо загорел там под горным солнцем. Шеф бодр, энергичен и даже красив. Я будто впервые увидел его породистое лицо через увеличительное стекло, даже разглядел у него тоненькие морщинки вокруг глаз.


Мы сильно отличаемся друг от друга и никогда не были с ним на равных, ведь он – человек, облечённый административной властью, почти что чиновник. А я, со своей поддержкой свободолюбивых фермеров и даже оппозиции – чуть ли не диссидент, теперь ещё – депрессирующий. В этих щекотливых обстоятельствах начальник ведёт себя вполне прилично и даже лояльно.


– Информационный перегруз на всех нас так давит, – в какой-то момент произносит он, желая сгладить неловкость предстоящего разговора и показать своё общее ко мне расположение, ведь вскоре он будет меня критиковать. Обычная форма начальников всех времён: для начала сказать что-то нейтральное, а потом уже ругать. Шеф выстроил мысленно свою речь и теперь плавно подбирается к главному. 


Его приветливость напрягает. 


– Погода чудесная, – улыбаясь, ответствую я. – Хотя… Кровь и сперма льются повсюду, вы не находите? – При этом сочувственно потряхиваю головой. 


Глаза у шефа лезут на лоб. К такому повороту он явно не готов. Я вышел из его кабинета свободным человеком. 


Ко мне направились было мои коллеги со словами, что, дескать, всё ещё можно уладить. У кого-то из-под полы торчала бутылка с чем-то вкусненьким. Милые люди. Как многие в России, они пьют немного больше, чем надо. Но я уже не хотел ничего менять…


Вспоминая и обдумывая всё в кабинете врача, я смотрел на холёные руки, на пальцы с правильной формой ногтей – он как раз что-то писал в моей карточке – и легко представлял его в форме гестаповца. Тем временем врач монотонно внушал мне, что жить надо «позитивно» и «продуктивно». Позже я заметил, что у него включен магнитофон. 


Обыкновенное утро. За окном пели птицы. Я вдруг чётко осознал, что, несмотря на свои 45 лет, у меня нет таланта и мужества жить собственной жизнью, взглянуть этой жизни в лицо, за спиной у меня извечно маячит неизбежная туманная панорама. Привычное бытие для меня слишком банально. А воздушные замки, которые я сам создавал, тут же рушились. Белый вальдшнеп подмигнул одним глазом в ответ на этот внутренний монолог. 

Полностью повесть читайте в журнале "Петровский мост", №1, 2014 г.,
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Четверг, 17 августа 2017 г.

Погода в Липецке День: +29 C°  Ночь: +15C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Сухо, жарко

Александра Панина
// Общество

В садах, цветущих круглый год

Ольга Чистякова, Галина Кожухарь
// Общество

«Здравствуйте! Я родилась...»

Ольга Журавлева
// Общество

Вспоминая об утраченном

Елена Бредис
// Образование
Даты
Популярные темы 



  Вверх