lpgzt.ru - История Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
1 апреля 2013г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930
Блоги авторов 
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Облизбирком
Государственная поддержка хозяйствующих субъектов
Знамя Октября
Липецкое время
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Молодежный парламент Липецкой области
Управление потребительского рынка
Федеральное казначейство
Золотой гонг
История 

«Быть русским, любить Россию – это духовное состояние»

К 140-летию со дня рождения Михаила Пришвина
01.04.2013 "Петровский мост". Наталья БОРИСОВА
// История

"Петровский мост", №1, 2013


Пришвинский художественный мир – это русский мир, великое пространство Родины, где звенят лесные ручьи, фыркают глухари, кричат зайцы на опушке леса от любовной радости, где все еще поет маленький, едва различимый с земли «птичик» на верхушке огромного дерева. И песня его с земли совсем не слышна, только «клювик ра­зевает» – славит зарю, а он «поет себе», потому что не может по-другому. Здесь, в этих «медвежьих уголках» России, живут, радуются и страдают «клюквенные бабы», полесники, рыболовы, сказители, колдуны, поморы, промышляющие зверя на льдине. По заповедным тропам бредут усталые «чёрные люди» – странники-богомольцы с сияющими от духовной радости лицами. И много людей торговых, предприимчивых, активных и скучающих, переселенцев, старообрядцев, сектантов – словом, пёстрый коллективный портрет русского люда, нарисованный умелой рукой опытного художника. На всём этом – печать неизъяснимой роковой тайны, неподвластной даже злому историческому времени, разбушевавшемуся в России XX века, в России, идущей на свою кровавую Голгофу, в России, святой и грешной.


Пришвинская Россия, художественная и дневниковая, исторична и достоверна в лицах, событиях, во всех подробностях и противоречиях эпохи.


Первое, что вторгается в сознание маленького Курымушки, автобиографического героя романа «Кащеева цепь», – отчаянный крик няни: «Царя убили!». Верный исторической правде, Пришвин обозначает эту критическую точку русского «перепутья» – убийство Александра II.


«– Царя убили!..


За криком и плачем начался шум, топот: это няня с Настей бежали по лестнице. И Курымушке стало жутко отчего-то.


– Да вот убили царя-батюшку, – всхлипывает няня.


– Чего ты плачешь, няня? – спросил Курымушка. – Что будет от этого?


– Как что! Теперь мужики пойдут на господ с топорами».


Мужики пойдут позднее, когда в 1918 году предъявят Пришвину «выдворительную», выгонят из дома, и он, спасаясь бегством, униженный, уходя пешком в Елец, долго будет оглядываться, клянясь себе, что найдет другую родину, где поселится навеки. Он сдержит свою клятву, обретя новую родину в своём творчестве.


Русский мир Пришвина населен представителями разных сословий, находящихся в разном имущественном положении, но несущих миру дар активности, впечатлительности, любознательности. Они открыты друг другу. Сам Пришвин, его родители и родственники являют собой феномен купечества во дворянстве: родное имение Хрущёво досталось отцу писателя по наследству (дед писателя, потомственный купец, купил Хрущёво и подарил Михаилу Дмитриевичу Пришвину при разделе имущества). Но это странное социальное положение не принесло ему ни удачи, ни счастья.


Он, как и многие помещики Елецкого уезда, вел «веселую жизнь», а в барском имении жил не по-купечески. Проиграв в карты большие деньги, заложил имение по двойной закладной и, не пережив несчастья, умер, оставив жену с пятерыми детьми.


Мать Пришвина, Мария Ивановна Пришвина (в девичестве Игнатьева), происходила из староверческой купеческой семьи города Белёва. Оказавшись в роли хозяйки, прожила жизнь, «полную великого смысла в победах человеческой воли». Помещица поневоле, она смогла так повести дело, что через несколько лет не только выкупила имение, но стала «миллионщицей».


Мать была для Пришвина символом родной земли, на которую он, по собственному признанию, тоже смотрел глазами своей матери.


Она прекрасно понимала, что жизнь купечества на земле – «штука странная»: «последний дворянин живет на земле, и это у него естественно, а купцы полезли на землю зачем? Что им земля? Простой выгоды нет, масло в городе купить дешевле обойдется».


Тем не менее хозяйствовала купчиха Пришвина превосходно: «Сколько за это время разорилось владельцев из дворян, сколько было споров и доказательств с цифрами в руках, что пореформенное хозяйство совсем невозможно, а вот факт налицо – Мария Ивановна не только выкупила имение, а все подновила, покрасила, переложила, завела машины – сеялку, косилку, двухлемешные плуги, конные грабли, ввела четырехполье с полевым клевером, улучшила породу скота, смешав ярославку с симменталом, и – самое поразительное – своих сыновей определила в высшие учебные заведения».


Причину успеха Пришвин усматривает прежде всего в том, что для матери не было «просто мужиков вообще», все мужики ей были хорошо известны. Принцип доверия к мужику был наиглавнейшим. «Золотая книга» Марии Ивановны, о которой знали все в деревне, книга учета выполненных работ, доверие и открытость к самому пропащему мужику, вера в то, что он отдаст, а если нет, то отработает, стали прочным основанием её хозяйственных достижений.


Никаких иных документов в имении не было, нотариуса не приглашали, но дела шли превосходно. Впрочем, несмотря на богатство, мать всегда знала, что покупать купцам землю не следует – «это была наша коренная ошибка… всё равно рано или поздно земля перейдет к мужикам, потому что им волю объявили, а земли не дали». Купеческая прижимистость, расчётливость и помещичья безалаберность для мужика оборачивается одним и тем же: эксплуатацией, и мать писателя признается, что все они живут, «выколачивая копейку у мужика».


Тем не менее в романе «Кащеева цепь» чувствуется, что Пришвин как выходец из елецкой купеческой среды ощущает себя «потомком радостного лавочника». Рассказывая о своих купеческих предках-гуртовщиках, он описывает их в координатах русского пространства, того торгового пути, который стал архетипом русской истории: здесь и «господний глашатай петух», царь времени, которого непременно брали в путь – он возвещал новый рассвет; и самовар, и другие атрибуты. Тут под старой лозинкой стелят гуртовщики коврик, и сама степь во мраке ночи приближается к ним и принимает их в своё теплое и душистое лоно.


У Пришвина – это почти сакральная, райская дорога, и здесь, на этих заповедных купеческих тропинках, он видит истоки своего творчества, своей поэтической биографии. На этих торговых дорогах начинается тропинка его странствий, исконно русская, на которой можно найти счастье – постранствовать «в Соловецкий монастырь или в Киевские печоры», и ещё дальше – «туда, не знаю куда», за пределы отчие – в Небывалое: на белые воды, на златые горы.


И эту тягу к Небывалому, считает писатель, такую исконно русскую, получил он от своих предков, купцов, собиравших русскую землю, может быть, и «от Садко, богатого гостя».


Пришвин вместе с Курымушкой-Алпатовым, героем, очень близким автору, пройдёт типично русский путь соблазнов, надежд и их крушений, поисков последней правды: марксизм, аресты, одиночная камера, разочарование в марксизме, поиски «философского камня»…


На эту дорогу испытаний обречены герои и других произведений. В «Мирской чаше» Алпатов, философско-нравственная интенция писателя, причастится горькой доле брошенного в кипящий кровавый чан истории русского народа, ничего не понимающего, обречённого на голод, холод и унижения вымороченного времени. И не будет передышки или почти не будет – впереди только новый крест и новые страдания «таинственной страны… России с народом-сфинксом».


И как много пугающих совпадений из пережитого Пришвиным в начале XX века с нашими днями: «В Галиции есть мечта о великой, чистой, прекрасной России. Гимназист, семнадцатилетний мальчик, гулял со мной по Львову и разговаривал на чистом русском языке. Он мне рассказывал о преследовании русского языка, не позволяли даже иметь карту России, перед войной он принужден был сжечь Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского.


– Как же вы научились русскому языку?


– Меня потихоньку учил дедушка – дедушку взяли в плен. А я учил других, и так пошло».


И ещё одна дневниковая запись:


«Вся беда в России, – говорил мне высокий чиновник, – что нет средних людей. Средний человек – это существо, прежде всего удовлетворённое всей жизнью… готовое подчиниться Богу, начальству или закону. Но представьте себе страну, где каждый постиг, как мировую тайну, принцип всеобщего беззакония личного и в то же время высшее право личности, где каждый имеет психологию гения без гениального творчества»…


Архетипы национального сознания в творчестве Пришвина проявляются чаще всего неожиданно для их носителей. В «Кащеевой цепи» дядя Алпатова, миллионер, сибирский пароходчик, позитивист и либерал, командир и покровитель «политической шпаны», вдруг странным образом оробел перед царевичем Алексеем, когда вручал ему от сибирского купечества хлеб-соль на золотом блюде. Оробел, ибо был взволнован до глубины души, даже блюдо уронил от конфуза:


«По всем рекам Западной Сибири и даже Восточной… бежал слух, что могучий и непреклонный Иван Астахов, поднося хлеб-соль наследнику русского престола, струсил, не договорил свою речь и уронил к ногам его серебряное блюдо.


– Всей шпаной управлял, – удивлялись сибиряки, – а какого-то Николая струсил.


Удивлялись. Другие злорадно смеялись…


Директор сначала не поверил, а когда все заговорили и даже очевидцы приехали, объяснил это странное явление исторически:


– Все наши бесстрашные покорители сибирских татар – купцы – с великим страхом потом припадали к стопам царя. Наш весь купец такой и шебаршит только, если царь далеко».


Монархические, верноподданнические чувства начинают испытывать мужики в «Мирской чаше», никогда особо царя не почитавшие. «Перемогая» мучительное голодное время (19-й год XX века), они ждут конца, выхода из исторического тупика и гадают, кто как может, чем же и когда закончится «русское лихолетье». И ненавистные большевистские символы «молот, серп», прочитанные справа налево, неожиданно оборачиваются «престолом».


В изображении русской жизни Пришвин идёт от поверхности – к её глубинам, от неких неточностей, несообразностей, «тёмных мест» к вещам очевидным, открытым, от периферии своей «художественной философии» к её центру, выявляя субстанциональные основы русского мира. Ему это нетрудно. Он сам признаётся: «Историю великорусского племени я содержу в себе лично как типичный и кровный его представитель, и самую главную особенность его чувствую в своей собственной жизни, на своём пути – это сжиматься до крайности в узких местах и валить валом по широкой дороге... И я, ненавидя все это как интеллигент, в сокровенной глубине своей, тоже такой же точно, сокращаюсь с ругательством, а как получшеет, расширяюсь с песней и не помню зла».


Лично в себе он содержал то, что называл «смертельной любовью к своей Родине»: «Есть ли на свете другой народ, кроме нас, русских, кто так удивляется, радуется и просто любит… жизнь другого, чужого народа, и при этом совершенно молчит о своём или даже бранит. Я… теперь только вполне понимаю, отчего это так: русский, восхищаясь другой страной, так выражает смертельную любовь к своей Родине. Он восхищается устройством другой страны, он с внешней стороны делается иностранцем, а внутри сгорает тоской о Родине».


Именно поэтому, сопоставляя Россию и Европу (Норвегию в очерке «За волшебным колобком» или Германию в романе «Кащеева цепь»), его герой-повествователь столь часто восхищается норвежскими рыбаками, их налаженным бытом, внушающим уважение трудовым ритмом, или обустроенной, чистой, промытой Германией, где чистота почти религия, где всё ухожено, вымыто, расчищено, где взрыхлён каждый сантиметр земли на картофельных участках… Но Алпатов вдруг словно спотыкается… да, всё это хорошо – запах мыла, которым вымыли мостовую, запах цивилизации, но вот земля – земля-то не пахнет, и если «земля не пахнет, то значит, всё остальное существует обманчиво». «Алпатов рассказывал, что у него на родине чернозём толщиной в аршин так прекрасно пахнет, что каждый рабочий, рождённый на этой земле, непременно рано или поздно возвращается на родину. Алпатов замечал по себе, что больше всего связывает с родиной человека запах земли, её трав, хлеба, цветов».


Земля для Пришвина – великая тайна, притягательная и непостижимая. Мистика земли, так много говорящая русскому сердцу, её власть были столь сильны, что он готов был молиться земле, её зелёным сияющим ризам. И не случайно в словаре Юрия Степанова «Константы: Словарь русской культуры» понятие «родная земля» иллюстрируется пришвинским текстом, пришвинской цитатой: «Так оно так, вся Земля наш общий дом, куда приходим мы, рождаясь как граждане мира. И лучше бы как-нибудь работать гражданином мира, но как перешагнуть через родину, через самого себя? Ведь только я сам, действительно близкий к грубой материи своей родины, могу преобразить её, поминутно спрашивая: «Тут не больно?.. Другой-то разве станет так церемониться, разве он за естественным богатством железа, нефти захочет чувствовать человека? Вот верно как-то через уважение к родным, некоторым друзьям и главное через страстную любовь к природе, увенчанную родным словом, я неотделим от России…».


Вот поэтому в обустроенной Германии («Кащеева цепь») русская земля, её запахи и звуки вспоминаются раем, где является невозможная красота в самых простых вещах: «Далеко где-то молотилка, будто пчела, гудит. Вот как тихо: земля под ногами, как пустая, бунчит. Миновал перелесок, спустился в низину, вспомнилось её необыкновенное странное название – ендова. Тут, в ендове, люди в овчинных тулупах, они просты, как полевые звери. А за ендовой начинается лес, и тут ему встречается обрамлённый осенними цветами водоём, как затерянное начало всего прекрасного на свете».


И тускнеют все радости цивилизации, потому что среди её ловушек можно утерять эту тайную тропинку к светлому источнику, где цвет и крест Родины сошлись вместе, где так притягательно и тепло пахнет родная земля, а сама Родина – несмотря на её падения и измены самой себе, пусть и блудница, заблудившаяся в историческом безвременье, но «блудница со святой душой». И как не заблудиться, ведь «в России всякий мёд пахнет полынью и горчит», а «крупные русские писатели не пером пишут, а плугом пашут по бумаге, пробивая её, вывёртывая на белое чёрную землю. Вот почему лёгкое писание, беллетристика русскому кажется пошлостью, и русский писатель кончает свой путь непременно той или другой формой учительства и объявляет дело всей своей прошлой жизни «художественной болтовнёй».


Пришвин хотел выйти через родное, русское – к всеобщему, универсальному, через нарастающую универсальность хотел найти путь выхода своего родного, личного, елецкого слова в мир общего понимания, в мир великого Всеединства. Оставаясь глубоко русским человеком, он мечтал о Всечеловеке, о той соборности, целостности, где часть не пропадает, неповторимая личность не теряет своей индивидуальности, а только укрупняет её, шлифует во имя целого.


Вершинами своего творчества Пришвин соприкасался с вершинами народного духа. В его дневнике есть совершенно поразительные мысли. Вот запись, сделанная 11 июля 1941 года с пометкой «19 день войны»:


«…Думал о нашем русском народе, сколько вынес он в своей истории холодов, сколько перетерпел и как ему теперь хочется жить. Есть ли ещё в Европе другой такой народ, кому так хочется жить? И если такой народ вооружён современным оружием и пуще оружия – организацией, небывалой в истории, то какая же сила может ему сопротивляться? Мы должны победить, и мне кажется, мы уже победили».


17 декабря 1941: «Взяли назад Калинин, Елец, Ливны. Лесник сказал:


– Отступать так отступать, гнать так гнать!»


И его последнее уже послевоенное произведение «Корабельная чаща» посвящено великому чуду – заповедной чаще. Это место, полное таинственной силы, затерянное в «немереных» лесах, выступает как символ самой России, вечной и прекрасной, несмотря на тяжелейшие испытания: если срубишь одно дерево, оно не упадёт, прислонится к другому и будет стоять.


В этой чаще – «сила и правда», здесь царит великая чистота и святость. Здесь всё свидетельствует о причастности к небу, здесь всё определено небом, всё поднимается вверх, в небесный простор, лишаясь земного притяжения. В «Корабельной чаще» человек чувствует себя крылатым, потому что «быть русским, любить Россию – это духовное состояние».


Пришвин – философ, мифолог, сказочник, учёный, этнограф, летописец – всё это правда, но главное заключается в том, что он истинно национальный писатель, оставивший нам сверкающий всеми красками жизни лучезарный мир, где живёт слово правды.


Перечитывая «Кащееву цепь», находишь удивительные аналогии: тяжелые, каменные, похожие на сундуки, дома купцов начала XX века в России и современные краснокирпичные монстры за высокими заборами, которые раздавливают друг друга на подмосковном Рублевском шоссе. И легкие хижины бедных крестьян и городского мещанства, боязливые, словно сторонящиеся новой напористой, бессердечной жизни. И всё это по-прежнему эфемерно и зыбко.


Куда идешь ты, новая Россия? К каким берегам? Россия бунинская, Россия пришвинская… Наш елецкий край, где «на пол-аршина чернозема», а вокруг бескрайнее родное поле. И всё-таки всё самое лучшее, утверждал Пришвин, совершается здесь, в провинции, а «в столице это как-то быстро прокисает…»

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Среда, 23 августа 2017 г.

Погода в Липецке День: +28 C°  Ночь: +10C°
Авторизация 
портал
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 

Спартакиада в честь героев

Иван Афанасов
// Общество

Чтобы новоселье состоялось

Нина Вострикова
// Власть

С боями по волнам Истории

Сергей Малюков
// Общество
Даты
Популярные темы 

Кооперативный рассвет (ФОТО)

Ольга Головина // Экономика

«Мы всегда одни из первых на выставке...»

Александр Хаустов // Сельское хозяйство

Приехал и поел! (ФОТО)

Мария Завалипина // Общество

А осенью поедем с ветерком…

Николай Рощупкин // Общество



  Вверх